Англомания

Благодаря Ричарду Бери, который всегда манифестировал, что ученье - свет, юный Эдвард III свободно говорил не только на французском, но и на английском, и знал латынь достаточно хорошо, чтобы не только читать на ней, но и писать. Не как ученый муж, разумеется, но достаточно, чтобы выразить то, что он хотел выразить. Вся эта ученость достаточно хорошо скрывалась от параноидально подозрительного Мортимера, что, в общем-то, пришлось ко двору, потому что Бери преподал будущему королю хорошие уроки скрытности, и получения и замалчивания информации, а также умения эту информацию стратегически анализировать. Он сам был таким, так что учил по своему подобию, так сказать, потому что это было уместно.

( Read more... )

Очень не хотела растягивать на две части, но тема требует. Текст при этом "не шел" от слова вообще, еле собрала нужное из разных мест, потому что местное историческое соо в своей книге дает совершенно не те даты, которые выдают сетевые умники, причем в тексте соо всё изложено хаотично, а у умников не укладывается в логику развития событий. Так что публикую то, что удалось собрать более или менее "в линию".
________________________

Первой особинкой этой церкви стало то, что посвятили её св. Николаю - покровителю моряков и рыбаков, детей и невинно осужденных, а также раскаявшихся преступников. Очень важный святой, которому, тем не менее посвящена ровно одна лютеранская церковь на всю Финляндию, да и в Швеции церковь св. Николая есть только одна и где-то в провинции. Хотя внешне церковь Инкоо похожа на остальные средневековые церкви Финляндии, изначально её зал был самым большим по стране после кафедрального собора в Турку. Это может показаться странным, если упустить из вида, для чего именно она была построена. А построена она была как база цистерцианской монашеской общины из Даугавгривского монастыря св. Николая.



Фото с северной стороны, где стена осталась с самых 1200-х неизменной (крышу перекрывали, и ризницу достроили позже)

( Read more... )

После эпопеи с Имлеем Мэри, при помощи всё того же Джонсона и прежних друзей, вернулась к прежней жизни. Не сразу и не вдруг, но достаточно быстро. В июне 1796 года они с Годвином стали парой, и в марте 1797 года поженились, потому как Мэри снова забеременела (что они, впрочем, никому не объявляли). Казалось бы, союз двух литераторов не должен был вызвать никакой бури, но он вызвал. Годвин в свое время горячо возражал против института брака, но посмел жениться, что поставило под вопрос его искренность. Да и сама женитьба вызывала больше вопросов, чем обычно. Если Уолстонкрафт была свободна для брака, то это значило, что она открыто сожительствовала с Имлеем, не будучи его женой, и являлась матерью незаконнорожденной дочери, что аморально и позорно для философа и автора книжек о воспитании и образовании женщин. Если же они с Имлеем были женаты во Франции, то в Англии Уолстонкрафт стала с Годвином клятвопреступницей, не известив власти о том, что уже была замужем. Что опять же аморально и позорно, так что и от Годвина отвернулись многие его знакомые, хотя во времени террора Питта против либералов-радикалов он был героем: будучи одним из осужденных по обвинению в государственной измене, он сумел написать настолько разгромный памфлет по поводу обращения судьи к присяжным, что общество забурлило, и обвиняемых освободили (не без помощи талантливого адвоката м-ра Эрскина, разумеется).



( Read more... )

После казни Луи XVI 21 января 1793 года, в ходе которой Мэри Уолстонкрафт вряд ли могла не усомниться в уважении парижанами приличий, Англия объявила Франции войну. Да и не только Англия. Пруссия, Неаполь, Тоскана, вся империя Габсбургов, Испания, Нидерланды и Россия тоже вступили в антифранцузскую коалицию. Это означало, что все диаспоры иностранцев во Франции были 12 марта взяты сначала под наблюдение, причем для разрешения на проживание выдавались только на основании шести поручителей-французов, что данный иностранец предан делу революции, а затем им и вовсе запретили покидать страну. Странное решение объяснялось страхом, что очевидцы событий расскажут у себя на родине то, чему были свидетелями, и что было довольно далеко от величественной картины происходящего, транслирующейся официальными правительственными источниками. О том, что тогда творилось во Франции, узнали намного позже: "...Французский журналист Луи – Мари Прюдомм (1752 – 1830), бывший участником и очевидцем событий, в своей шеститомной работе «Общая и беспристрастная история революции», опубликованной в 1797 году, называл следующие цифры: обезглавлено на гильотине 18 613 человек, погибли в Вандее – 337 тысяч, в Лионе – 31 тысяча, в Нанте – 35 тысяч, а также 1 тысяча человек погибла в ходе «сентябрьских убийств» 1792 года".



Таким вот оказалось истинное лицо Марианны...

( Read more... )

Своими успехами в свободном плавании, в которое Мэри Уолстонкрафт так храбро пустилась, бросив работу гувернантки, она во многом была обязана своему издателю, Джозефу Джонсону. Он вышел из среды йоменов (повыше крестьян, пониже джентри), но родители его были баптистами, так что баптистом, то есть диссентером, стал и он, что открыло ему несколько более широкие перспективы, чем те, которые у него были бы, не принадлежи он к общине, продвигающей своих единоверцев и всячески им помогающей. С чего ливерпульский парнишка вдруг решил отправиться именно издавать книги в Лондоне, не вполне понятно. Скорее всего он серьезно подошел к вопросу пробуждения общества в сторону вечных ценностей, что наиболее массово и успешно можно было сделать только через литературу. Капризом это решение точно не было, как не было и выходкой романтического юнца: Джонсон с юности отличался хорошим коммерческим чутьем. Итак, он отправился в Лондон, в ученичество к издателю, занимавшемуся изданием и продажей серьезной литературы (причем тоже баптисту), и через 8 лет закончил ученичество, сохранив с учителем дружбу навсегда - они даже издавали некоторые книги вместе.



( Read more... )

"Я не желаю им иметь власть над мужчинами - но над собой", - так писала в одной из своих работ Мэри Уолстонкрафт, женщина, считающаяся одной из первых создателей философии женского феминизма в Англии. И видит Бог, она знала, о чем писала, потому что сама не имела этой власти никогда. Её жизнь была бесприютной и бесталанной, а сердце - пылающим и необузданным, что принесло немало горя ей самой и тем её близким, кто не успел увернуться вовремя. "Я немного своеобразна в своих представлениях о любви и дружбе; я должна занимать либо первое место, либо никакого", - признавала сама Мэри, но такой она была только в своих мыслях, в действительности это скорее было первое место любой ценой, абсолютно любой.



Мэри Уолстонкрафт в 1797 году, в год своей смерти. Ей было 38 лет.

( Read more... )

В предыдущих частях мы разобрались, что именно в Англии подразумевали в средневековые, и ренессансные, и в ранние современные времена под алхимией и оккультизмом, и как пытались решать задачи повседневной жизни при помощи этих наук. Вряд ли у кого-то сразу получится развидеть хорошо знакомый из сказок образ всклокоченного лунатика в островерхом колпаке, украшенном аляповатыми звездами. Но, надеюсь, хотя бы на общем уровне мне удалось показать, что алхимия - это комплексная конструкция из науки и философии, призванная как решать повседневные задачи, так и понимать общие принципы, стоящие за решением, а так же создавать теории, позволяющие двигаться вперед. Если мы посмотрим незашоренным взглядом на современную нам науку, то положение вещей осталось неизменным. Мы так же привлекаем знания прошлого и развиваем их для решения насущных наших нужд, отвергаем старое, развиваем его, иногда возвращаемся к истокам, чтобы увидеть в них новые направления развития.



Изменились инструменты науки, но не её суть

( Read more... )

При том, что Гертруда Белл активно участвовала в политике Британской империи в ближневосточном регионе, война стала лично для неё персональным "концом света". Помимо того, что Первая мировая до неузнаваемости изменила Британию, она изменила отношения между людьми. Привыкшая к работе в международных проектах археологов, Гертруда изначально была уверена, что дружба крепче войны, и что места под солнцем хватит всем. Это, конечно, оказалось иллюзией. Будучи по своей сути глубоко викторианской барышней из высшего класса общества, несмотря на несколько эпатажный для этого общества род занятий, она не могла принять того, как изменились порядок вещей и менталитет её соотечественников. И, наконец, вместо того, чтобы делать открытия прекрасного прошлого региона, который она любила всей душой, ей приходилось иметь дело с открытиями совсем другого рода. С геноцидом армян, например, который начался в 1915 и продолжался несколько лет. То, что оттоманы оттаптывались на армянах и раньше, для Белл секретом не было, она ещё в первых своих обзорах региона писала о том, что турки открыто продают армянок на рынках Дамаска. Но то, что ей пришлось услышать от турецких военнопленных во время работы в должности секретаря по восточным делам при Перси Коксе, не пожелаешь услышать никому. Похоже, что Белл отреагировала на всё свалившееся единственным доступным для нее способом - абстрагировавшись от эмоций. Способ небезопасный, но хватило её удивительно надолго, на целых 10 лет работы.



( Read more... )

Будет ещё одна часть, и после нее я закрою эту тему

Самое безумное свое путешествие Гертруда Белл совершила в 1913 году: 1800 миль из Дамаска в Багдад через весь Аравийский полуостров. Это было опасно в принципе, из-за множества довольно враждебных к иностранцам племен, и просто потому, что в том мире женщина могла быть только чьей-то собственностью, но никак не независимым путешественником. Это было смертельно опасно, потому что Белл намеревалась посетить город Хаиль, который по дуге огибали все здравомыслящие путешественники и исследователи, потому что правящая там династия Аль-Рашид имела лишь одну страсть и, можно сказать, смысл жизни: войну. Помимо войны с другой династией, рашидиды давили друг друга, потому что правила наследования власти там были обозначены из рук вон скверно, но даже если бы они были прописаны письменами на скрижалях, никто бы и ухом не повел. На момент, когда Белл въехала в вороте Хаиля, там правил 16-летний подросток, потому что все взрослые друг друга уже перерезали, а те, кто остался, не имели права на трон. Да и вообще бесконечная война саудидов и рашидидов формировала будни полуострова слишком долго. "В Хаиле убить - как молоко пролить", - сухо выразит Белл свое впечатление от города позже.



Врата Хаиля с фотографии Гертруды Белл, 1913

( Read more... )

Пираты и бандиты были всегда. Как только у первобытных людей появилось что-то универсально ценное, появились и люди, готовые это ценное отнять и присвоить. Тем не менее прошло некоторое время, пока бандиты, орудующие на суше и грабящие неукрепленные портовые города, получили технические возможности преследовать свои жертвы и на море: в VII веке до н.э. появились триремы/триеры, владычицы морей на следующие три столетия. Вообще они были просто дьявольски эффективным изобретением в эпоху ранних пиратов-коммерсантов, хотя и имели свои технические недостатки. Сама триера имела таран и экипаж морской пехоты до 200 человек (обычно меньше, просто вместились бы и 200), и могла развивать скорость до 8 узлов (более легкие греческие и вовсе до 12).



Римская трирема

( Read more... )