Елизавета I - королева встречает нового посла Испании

[mirrinminttu]

В июле 1564 года в Лондон прибыл новый посол Испании, дон Диего Гусман де Сильва. Этот кастильский аристократ был изощрен в искусстве интриги не меньше своего предшественника, но от де Квадры он отличался умением видеть окружающую обстановку, а не свое собственное представление об этой обстановке.

При дворе Елизаветы его встретили привычным раскладом: Елизавета была загадочна, сэр Роберт Дадли играл тройную роль, будучи дома протестантом, за границей – агентом Рима, и лучшим другом испанского короля для посла короля. Цену чувствам сэра Роберта к тому моменту в Испании уже знали довольно хорошо, но де Сильва, тем не менее, выказал Дадли достаточно уважения, чтобы тот организовал ему аудиенцию у королевы уже на четвертый день после прибытия. Дело было в Ричмонде, куда посол прибыл на барке, и кто же первым встретил там испанского посла? Сэр Дарнли, сын графини Леннокс!

Прием был теплым. Королева пошла навстречу послу, спросила его по-итальянски, на каком языке он предпочитает говорить, и потом разговор пошел на «элегантной латыни», как выразился де Сильва. Можно не сомневаться, что Елизавета наслаждалась каждым моментом – она любила производить впечатление. Тем более, что среди совета многие считали, что Филипп и не пошлет больше в Лондон своего представителя. После стандартного обмена любезностями, посол отправился в свою резиденцию. Но даже за время первого визита он узнал новость, что неприязнь между Дадли и Сесилем достигла своего апогея. И Дадли очень хотел бы в такой ситуации подпереть свой придворный авторитет авторитетом дружбы с послом великой державы. Посол слушал внимательно, хотят ничего конкретного не отвечал. Говорить приходилось собеседнику, и довольно быстро у де Сильвы появилось сильное чувство, что на Дадли вышли французы, используя старые связи отца сэра Роберта.

Вторая встреча королевы и посла была более интересной. Де Сильва пишет, что Елизавета увела его в галерею, и целый час рассказывала послу о трудностях своих первых лет на троне, и о помощи испанского короля, без которой ее королевству и ей лично пришлось бы плохо. Во время ужина, играли «Битву при Павии». А потом посла пригласили на спектакль. По признанию де Сильва, он ничего бы не понял, если бы королева не переводила ему реплики – речь шла о любви и свадьбе. Это дало Елизавете повод расспросить посла о доне Карлосе и его предполагаемом браке с Марией Стюарт. Посол заметил, что состояние здоровья дона Карлоса не предполагает свадьбы с кем бы то ни было, не стоит верить тому, что подданные говорят о своих принцах. Елизавета меланхолично согласилась, что верить нельзя: всего несколько дней назад ей доложили, что Филипп собирается предложить дона Карлоса ей.

Не стоит удивляться тому, что Елизавета выказывала такое подчеркнутое почтение послам Филиппа. Во-первых, это было разумно, потому что Испания превосходила военной мощью любую из европейских стран. Во-вторых, королева явно уже имела четкое представление о том, как именно она хочет править Англией. А Филипп был блестящим администратором. Болтая с послами о делах Филиппа, Елизавета собирала информацию, брала на заметку, сравнивала. И, наконец, чисто человеческий фактор. Не так часто Елизавете выпадала возможность свободно говорить с людьми, находящимися на одном с ней интеллектуальном уровне. Со своими подданными надо было играть роль. Королева, вокруг которой толкалась масса народа, была очень, очень одинокой женщиной.

Нет, она не чувствовала себя на троне неуверенно, как утверждал Цвейг. На самом деле, Елизавета никогда, с самого детства, не сомневалась в своем праве на трон. Просто ей досталась нация, которая между 1399 и 1487 гг свергла Ричарда II, Генриха VI (дважды), Эдварда IV, Эдварда V и Ричарда III. Нация, планировавшая свергнуть Генри IV, убить Генри V и заменить Генри VII на самозванца. Нация, связанная системой взаимозависимости и самокоррекции, которые в событиях войны Роз превратились в свой антипод. Нобли боялись Генри VIII, и вели себя достаточно смирно – он, в конце концов, превосходил любого из них в чисто физической силе, быстроте и коварстве. Но с его сыном никто не считался. Мэри приняла на себя сильный удар неприятия женщины на троне, но не позволила сделать из себя марионетку.

В этом смысле, Елизавете было легче. Но ей предстояло восстановить связи внутри нации, причем на совершенно другой основе. Раньше, до гражданской войны, всё было проще: простонародье содержало ноблей, которые несли ответственность за то, чтобы в королевстве поддерживались справедливость и порядок. Каждый житель Англии мог быть уверен в том, что его интересы защищает лорд или сквайр, которому он поклялся в верности. Когда нобли от этого договора отклонялись в сторону, народ возвращал их в мередиан. К временам Елизаветы, каждый нобль уже привык к статусу феодала, не отвечающему ни перед кем. Если бы Генри прожил дольше, если бы его сын взошел на трон совершеннолетним, всё было бы по-другому. Но получилось то, что получилось. Надо признать, что нобли Англии не хотели повторения гражданской войны. Просто никто не знал, как и из чего строить новый порядок.

В недалеком будущем Елизавету будут сравнивать с Дианой-охотницей. И она будет держать своих гончих, ноблей, на коротком поводке. Сэр Филипп Сидней подарит ей хлыст, украшенный драгоценными камнями – в знак покорности, в память о происшествии, когда он резко ответил на ядовитое замечание Эдварда де Вера, 17-го графа Оксфорда. Тогда Елизавета твердо заявила сэру Филиппу, что граф Оксфорд выше его по иерархии, то есть сэру Филиппу не по чину графа обрывать. Более того, если бы граф не сделал этого замечания, он оскорбил бы и свою обязанность проучить нижестоящего, и право нижестоящего получить урок. Вот такую жесткую систему Елизавета и сделала фундаментом своего королевства. И эта система работала так хорошо, что о ее правлении до сих пор вспоминают, как о золотом веке. Сдается мне, что идею она получила, часами беседуя с послами короля Филиппа Испанского, с которым у Елизаветы было довольно много общего.