Елизавета I - очередные осложнения

[mirrinminttu]

Филипп Испанский с решениями никогда не торопился. Цену своим послам он тоже знал. Поскольку конечное решение по каждому вопросу принадлежало, в любом случае, ему лично, он нуждался лишь в информации. А поскольку на объективность информации, исходящей от де Фериа и де Квадры король не полагался, он просто ждал, пока информации наберется достаточно много, чтобы самому сделать из нее вывод. В данном случае, Филипп понял суть проблемы Елизаветы: она снова влипла в непростую ситуацию. Не вдаваясь в тонкости, король Испании взял курс, который нужен был лично ему: мир в Европе. Мир любой ценой, и успех конференции в Тренте. Если для этого Елизавете надо было замуж за Дадли, то пусть себе. Если она, как обычно, преследует какие-то свои, непонятные окружающим цели, то пусть даст гарантию, напишет четко и ясно, своею рукой, что она желает помириться с католической церковью.

И католических епископов из Тауэра надо бы выпустить, ведь вся их вина была в том, что они не подписали акт о королевской супремационной власти над церковью. Не говоря о том, что католикам королевства должно быть дано право молиться на свой лад. Если Елизавета выполнит данные условия, то Филипп поддержит ее. Судя по всему, это была отписка. Филипп прекрасно знал, что ничего подобного Елизавета сделать не сможет, даже если захочет. А захочет она вряд ли, потому что не в правилах этой королевы было делиться с кем-либо властью. Даже явно всесильный Сесил дает в письмах Трогмортону понять, что ему приходится несладко.

Что же происходило на самом деле? Да то, что Елизавета снова всех запутала. Три месяца она проводила с послом Испании массу времени. Три месяца тот безостановочно слал отчеты Филиппу. От взглядов многочисленных шпионов при дворе и при послах не могли укрыться многократные и тайные визиты лордов Сидни и Дадли к испанскому послу. Какой вывод могли из этого сделать другие послы и английские католики? Только один: Испания и Англия являются сердечными союзниками. Поэтому, когда Елизавета удалилась в апреле 1561 года в Гринвич, все дружно решили, что она собирается встретиться там с папским нунцием.

О параллельной интриге, которой Елизавета объясняла Филиппу свою внезапную симпатию к католической партии (замужество с Дадли) английские католики даже не знали! Когда 23 апреля, на собрании кавалеров ордена Подвязки, Сассекс предложил всем подписать адресованную королеве петицию, предлагающую ей Дадли в мужья, Монтегю, Норфолк и Арунделл отказались. Они были согласны подписать петицию с просьбой к королеве о том, чтобы она вышла замуж и обеспечила королевству преемника власти, но протестовали против указания конкретного имени. По их мнению, королева должна была вступить в брак «по ее собственному решению, а не по желанию своих ноблей».

Относительно визита нунция существовали свои тонкости. Во-первых, было неясно, можно ли его вообще впускать в королевство решением совета. Даже в католические времена Мэри дела Поль был вынужден ждать разрешения на въезд от парламента. А теперь-то времена были другими. Во-вторых, у членов королевского совета не было иллюзий по поводу нейтральности нунция. Ну не мог посланник папы исполнить роль простого курьера, только передав английской королеве приглашение на конференцию. Разумеется, он будет стараться внести посильный вклад в распри между католиками и протестантами. Так какой же должна быть выгода от его визита для государства, чтобы рискнуть вытерпеть все возможные неудобства?

Елизавета, со своей стороны, неожиданно сделала искренний жест в сторону испанского посла. Вызвав его в Гринвич, она попыталась убедить этого католического епископа забыть о религиозной розни. Почему бы им, вместо теологических дебатов, не сосредоточиться на политике? Что думает король Филипп? Тут-то посол и выложил, что именно думает король Филипп. Елизавета сдержанно осведомилась, с какой стати он, посол, и Филипп Испанский решили, что она выходит замуж за Дадли, и ради этого готова сменить официальную религию своего королевства? Посол ответил, что это сказал ему лорд Дадли. Королева отпарировала, что лорд Дадли, в таком случае, использовал полномочия, которых у него нет. Но незадачливый посол не понял намека, а начал припирать королеву к стенке ее собственными словами. Расстались они холодно. Нунцию в праве въезда вежливо отказали, участие в Трентской конференции отклонили.

А 4 июня на Лондон обрушился шторм. Молния ударила в шпиль собора св Павла, свинец расплавился, и собор запылал. Что последовало за этим – понятно: католики кричали, что Бог разгневался на Англию за то, что нунция не впустили в королевство, протестанты кричали, что католики спрятали в соборе порох. Случись подобное в любой другой стране, за стихийным бедствием последовала бы резня. Но английское духовенство проявило необычайную сплоченность и убедительность, и жестко указало пастве, что подобные бедствия случались и раньше. При святейшем Генрихе VI тот же шпиль обвалился, а при короле Стефане и вовсе половина Лондона выгорела. Так что оснований полагать, что Бог как-то особенно разгневался на Англию, нет.

Гораздо более опасным выглядел тот возможный шторм, который, как ожидалось, будет послан на Англию из Рима. Но снова вмешался Филипп, который бесстрастно изложил папе, что военные действия против Англии будут возложены на него, а он их предпринимать не собирается. Потому что любые военные действия в Европе приведут к войне, которую он дозволять не намерен.

Но что заставило королеву так бесцеремонно оборвать паутину, которую она сама и плела? Несомненно, конкретная опасность въезда папского нунция. Возможно, действительно давление со стороны протестантской партии, как сильно подозревал де Квадра. Но главной причиной были, все-таки, события во Франции, происходящие вокруг Марии Стюарт. Елизавета узнала от Трогмортона, что Мария собирается взять на себя миссию обращения своих подданных на путь истинной веры. Соответственно, для Елизаветы необходимость разыгрывать религиозные колебания отпала.

В этой истории поражает, как мало Елизавета заботилась о своей международной репутации. Ей было явно все равно, что в Европе ее считали беспринципной интриганкой, на слова которой полагаться себе дороже. Она без колебаний спекулировала на подозрениях, что она собирается сделать своего Дадли королем. Она давала слово и забирала его обратно, а когда ее пытались на этом слове поймать, она высокомерно закутывалась в королевский пурпур и отказывалась давать объяснения. Было ли такое поведение результатом государственного расчета, или это было естественное поведение вырвавшейся из под контроля девицы со сложной наследственностью?

Судя по тому, что она сумела сделать свое, доставшееся ей довольно беспомощным, государство главной силой Европы, эта дама всё и всегда делала по расчету. Наверное, ни один великий человек не был, на самом деле, равномерно велик в каждом деле в каждую минуту своей жизни. Елизавета периодически проявляла нерешительность в самый неподходящий момент, как это было в ходе шотландской компании. Ей были свойствены приступы откровенной жадности и мелочности. Иногда ее подводила неожиданно вспыхивающая сентиментальность. Она была авторитарна, тщеславна, мстительна, зачастую несносна. Она ни в коем случае не была эмпатом. Но у Елизаветы было одно качество, без которого ни один правитель не может стать великим: она умела поставить интересы государства выше своих собственных амбиций и слабостей. Именно поэтому ей удалось то, что в день ее короноции казалось безнадежным. Именно поэтому она осталась победительницей в истории с Марией Стюарт, которая была не менее умна, но так безнадежно эгоистична.