![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mirrinminttuОдной из неприятных истин, которые еще предстояло узнать Элизабет, было то, что быть эффектной и эффективной оппозицией всегда приятнее, чем быть правительством. Провительства никогда не бывают популярны. И политики-оппозиционеры, оказываясь в правительстве, очень часто разочаровывают даже собственных лидеров. Например, Николас Трогмортон был блестящим оппозиционером. Вся его семья вечно была к кому-то в оппозиции, но сэр Николас выделялся даже на фоне родичей.
Рыжий, цвет в цвет с самой Элизабет, галантный придворный и крючкотвор, сумевший блестяще выпутаться из судебных обвинений по поводу участия в бунте Вайатта, Трогмортон решил, что у него есть все права расписать для Элизабет не только ее возможные действия на случай возможных неприятностей при смене власти, указать, кого из членов совета она должна сместить, а кого назначить, но даже написать для нее коронационную речь. Из чего Элизабет безошибочно поняла, что сэр Николас считает ее чем-то вроде знамени, которое выносят вперед при надобности, и запирают с почетом в темную комнату, когда цель достигнута.
Сэра Николаса она приняла во внимание ровно настолько, насколько его мнение совпало с ее мнением. Например, в назначении Сесила государственным секретарем. Трогмортон был почитателем макиавеллизма, он советовал молодой королеве вообще ничего не предпринимать, пока Мэри не будет похоронена. Он советовал оставить старых членов совета, чтобы потом свалить на них вину за все те неприятные решения, которые новому правительству в любом случае придется предпринять. И сместить тогда тех, кто изначально был намечен в жертвы, с треском. Элизабет сменила членов совета немедленно, но в остальном, похоже, она думала одинаково с Трогмортоном.
Не то, чтобы у нее не было совсем уж скрытых мотивов к открытости с составом совета в дни смены власти. У нее был в памяти пример ее сестры, которой достался тот совет, который достался, и в который она назначала тех, кого ей приходилось назначать. И результатом стал совет, практически держащий королеву под арестом и контролирующий даже ее частные встречи. Мэри тогда помогло выпутаться из ситуации косвенное вмешательство ее кузена-императора и замужество. У Элизабет такого кузена не было, замуж она, в тот момент, не собиралась, так что она могла надеяться только на себя.
Это не домысел, Элизабет сама говорит о составе совета сестры в своей коронационной речи: «разнокалиберность, которая привела только к беспорядку и шатанию в совете». Совет при Мэри был действительно слишком большим, потому что она оставила в нем советников, служивших ее отцу, советников брата, которые ее поддержали, плюс тех, кому она считала себя обязанной. Она не подумала, что дело советчиков – советовать, их должности не могут быть наградными. Элизабет мгновенно заменила десяток советников сестры на десяток своих, и потом просто хладнокровно дождалась, пока самые старые, еще служившие ее отцу, не начали вымирать. На их места она никого не назначала, и совет снова стал той единицей, какой он и был при короле Гарри.
В чем Элизабет Трогмортона послушалась – вернее, в чем их мнения совпали, была постановка похорон Мэри и отсутствие объявлений о грядущих переменах. Потому что если для демократии достаточно логики и усредненной справедливости, монархия должна обладать сердцем, эмоциями и определенной магией ритуалов, традиций. Лично я не думаю, что в молчании Элизабет по поводу будущих перемен в религиозной политике скрыто какое-то особое коварство. Скорее, уважение к сестре и ее убеждениям, и чувство элементарного вкуса: традиции и ритуалы нельзя отменять взмахом руки, если власть переходит от одного монарха к другому, иначе это уже будет пе плавный переход, а революционный, чего Элизабет не хотелось.
Весь период между смертью и похоронами Мэри, Элизабет продолжала ходить к мессе, и единственным человеком, который совершенно твердо знал, что грядет новое отделение от Рима, был епископ Йоркский. Когда он узнал, что Элизабет оставила его в числе советников, он отправился к Сесилю и попросил немедленно отправить его в отставку, потому что он, поддерживающий короля Гарри в вопросе супремации, со временем пришел к выводу, что прав был Мор. Он не сможет поддержать в этом деле новую королеву. Элизабет потом оценила его поведение, оценила то, что заявление не было сделано в вызывающей, публичной форме, а изложено по-человечески, государственному секретарю, и с вышедшим на покой архиепископом они продолжали дружить.
Остальные же подданные короны пребывали в легком ступоре. Протестанты ожидали, что теперь им разрешат громить еретиков, но никто не спускал их с цепи. Католики ожидали, что теперь их начнут громить еретики, но воскресные проповеди в церквях продолжали заканчиваться мольбой о здоровье Его Святейшества папы Римского.
Практически первый же, еще неофициальный, сбор нового совета Элизабет 18 ноября, на котором Сесил зачитал, кто уйдет, а кто останется, уже было решено, что Мэри будет похоронена по католическому обряду, что образцом процессии будут похороны ее отца, и что похороны будут роскошными. Распорядителем был назначен маркиз Винчестер, сам человек немолодой и помнящий, каким должен быть настоящий ритуал, причем католик до мозга костей, несмотря на свою дружбу с Элизабет. Хотя... Повторяюсь, конечно, но я не верю в то, что повзрослевшая принцесса так же серьезно относилась к идеям реформации, как в 11 лет. Как раз настолько, чтобы это мог понять старый политик. Помимо того, что на немедленные расходы маркиз запросил 3000 фунтов, с похоронами Мэри связан еще один любопытный момент.
Элизабет оставила тело своей сестры во дворце, гроб был установлен перед дверями опочивальни покойной королевы, там, где они принимала самых близких и привилегированных гостей. Ритуалы во дворце, поэтому, продолжались так, словно Мэри была жива. Формально, ритуально, Мэри продолжала быть королевой Англии. Элизабет же въехала в Лондон с достоинством, но скромно, 28 ноября, провела по обычаю несколько дней в покоях Тауэра, и потом обосновалась в собственной резиденции, в Сомерсет Хаусе.
Только 10 декабря гроб с телом Мэри был перенесен в часовню Сент Джеймса, откуда 13 декабря и отправилась похоронная процессия в Вестминстер. Похороны были великолепны, они символически разделялись на две части: похороны монарха и похороны человека, освобожденного от обязанностей монарха. Теперь, через месяц после своей физической смерти, королева действительно считалась умершей. Каждый из служащих ее двора символически сломал свой символ власти, и только после этого геральды прокричали: «Королева умерла, да здравствует Королева!»
Первым, открывшим отсчет нового времени, стал Джон Вайт, епископ Винчестерский, со своей странной проповедью в память королевы Мэри. Известно, что он оказался после нее под домашним арестом, но вот за что именно? Потому что провинился он во время проповеди дважды. Первый раз - сравнив Элизабет с «живой собакой», оставив роль «мертвого льва» покойной Мэри. Второй раз – публично подняв вопрос о религиозной розни, который Элизабет в тот момент обсуждать категорически не желала. Неважно, что потом епископа пытались оправдать тем, что ему пришлось вести проповедь по-английски, хотя он привык к латыни, и поэтому-де сказалось не то, что хотелось. Во-первых, никто не заставлял епископа проповедовать на английском. Во-вторых, он прекрасно знал, что делал, выбирая тему для проповеди. Похоже, именно за провокативность его и уволили.
Лондон снова затаил дыхание. Теперь, после похорон Мэри, ожидалось, что Элизабет даст своим подданным понять, какую религию она собирается поддерживать. Но никаких знаков не последовало. Объяснений этому столько же, сколько историков, рассматривающих правление королевы Елизаветы. Те, кто считает ее циничной макиавеллианкой, видят эту тишину на религиозном фронте временем оценки того, какую проводить выгоднее. Более романтично настроенные предполагают, что годы изучения католицизма при Мэри произвели на Элизабет именно то впечатление, на какое и надеялась ее сестра. Прагматики уверены, что Элизабет просто хотела сначала провести блестящую коронацию. Кто-то даже считает, что Элизабет была безразлична к форме богослужения, отдавая внимание содержанию.
Последнее суждение выказывает Дэвид Старки, справедливо замечая следом, что даже если это и было так для королевы, для ее подданных именно форма богослужения являлась критерием, и свободы выбора у королевы не было. Впоследствии она будет только отыгрываться на своих прелатах, придумывая новые и новые способы их публично унизить. И 30 лет она не будет допускать в свой совет представителей духовенства, какую бы конгрегацию они ни предстваляли: католиков, протестантов или англиканцев. Возможно, благодаря тому, что архиепископ Йоркский сразу объяснил новой правительнице, насколько затруднит работу ее совета религиозная гетерогенность советников.
Элизабет переехала 22 или 23 декабря в Уайтхолл, и впереди была ее первая служба в Королевской Часовне. Да еще и Рождество приближалось. Для королевы это было ритуалом, во время которого она со своими леди шла процессией в гардеробную часовни. Это была удобная комната, хорошо мебелированная, связанная застекленными дверями с самой часовней. Через годы, именно через эти двери Элизабет начнет неожиданно для проповедника появляться в часовне, если его проповедь ее не устраивала. В этот же раз она повела себя еще более своеобразно: по ритуалу, она должна была спуститься по лестнице из гардеробной к алтарю, встать на колени перед распятием, и затем сделать подношение в один золотой фунт стерлингов. Вместо этого, она прослушала всю мессу из гардеробной, но в часовню не вышла, а вернулась в свои покои.
Компромисс? Да, несомненно. После Рождества, 27-30 декабря 1558 года, Элизабет выпустила указ, что всякие изменения в церковных службах запрещаются, как запрещаются и нелицензированные проповоди. Но... Но все служения должны вестись отныне не на латыни, а на английском, и к мессе была добавлена написанная когда-то Кранмером литания.
Элизабет вернула религию ровно туда, где ее хотел видеть ее отец, но никто не мог понять, является ли эта точка финальной или только точкой начала отсчета
Рыжий, цвет в цвет с самой Элизабет, галантный придворный и крючкотвор, сумевший блестяще выпутаться из судебных обвинений по поводу участия в бунте Вайатта, Трогмортон решил, что у него есть все права расписать для Элизабет не только ее возможные действия на случай возможных неприятностей при смене власти, указать, кого из членов совета она должна сместить, а кого назначить, но даже написать для нее коронационную речь. Из чего Элизабет безошибочно поняла, что сэр Николас считает ее чем-то вроде знамени, которое выносят вперед при надобности, и запирают с почетом в темную комнату, когда цель достигнута.
Сэра Николаса она приняла во внимание ровно настолько, насколько его мнение совпало с ее мнением. Например, в назначении Сесила государственным секретарем. Трогмортон был почитателем макиавеллизма, он советовал молодой королеве вообще ничего не предпринимать, пока Мэри не будет похоронена. Он советовал оставить старых членов совета, чтобы потом свалить на них вину за все те неприятные решения, которые новому правительству в любом случае придется предпринять. И сместить тогда тех, кто изначально был намечен в жертвы, с треском. Элизабет сменила членов совета немедленно, но в остальном, похоже, она думала одинаково с Трогмортоном.
Не то, чтобы у нее не было совсем уж скрытых мотивов к открытости с составом совета в дни смены власти. У нее был в памяти пример ее сестры, которой достался тот совет, который достался, и в который она назначала тех, кого ей приходилось назначать. И результатом стал совет, практически держащий королеву под арестом и контролирующий даже ее частные встречи. Мэри тогда помогло выпутаться из ситуации косвенное вмешательство ее кузена-императора и замужество. У Элизабет такого кузена не было, замуж она, в тот момент, не собиралась, так что она могла надеяться только на себя.
Это не домысел, Элизабет сама говорит о составе совета сестры в своей коронационной речи: «разнокалиберность, которая привела только к беспорядку и шатанию в совете». Совет при Мэри был действительно слишком большим, потому что она оставила в нем советников, служивших ее отцу, советников брата, которые ее поддержали, плюс тех, кому она считала себя обязанной. Она не подумала, что дело советчиков – советовать, их должности не могут быть наградными. Элизабет мгновенно заменила десяток советников сестры на десяток своих, и потом просто хладнокровно дождалась, пока самые старые, еще служившие ее отцу, не начали вымирать. На их места она никого не назначала, и совет снова стал той единицей, какой он и был при короле Гарри.
В чем Элизабет Трогмортона послушалась – вернее, в чем их мнения совпали, была постановка похорон Мэри и отсутствие объявлений о грядущих переменах. Потому что если для демократии достаточно логики и усредненной справедливости, монархия должна обладать сердцем, эмоциями и определенной магией ритуалов, традиций. Лично я не думаю, что в молчании Элизабет по поводу будущих перемен в религиозной политике скрыто какое-то особое коварство. Скорее, уважение к сестре и ее убеждениям, и чувство элементарного вкуса: традиции и ритуалы нельзя отменять взмахом руки, если власть переходит от одного монарха к другому, иначе это уже будет пе плавный переход, а революционный, чего Элизабет не хотелось.
Весь период между смертью и похоронами Мэри, Элизабет продолжала ходить к мессе, и единственным человеком, который совершенно твердо знал, что грядет новое отделение от Рима, был епископ Йоркский. Когда он узнал, что Элизабет оставила его в числе советников, он отправился к Сесилю и попросил немедленно отправить его в отставку, потому что он, поддерживающий короля Гарри в вопросе супремации, со временем пришел к выводу, что прав был Мор. Он не сможет поддержать в этом деле новую королеву. Элизабет потом оценила его поведение, оценила то, что заявление не было сделано в вызывающей, публичной форме, а изложено по-человечески, государственному секретарю, и с вышедшим на покой архиепископом они продолжали дружить.
Остальные же подданные короны пребывали в легком ступоре. Протестанты ожидали, что теперь им разрешат громить еретиков, но никто не спускал их с цепи. Католики ожидали, что теперь их начнут громить еретики, но воскресные проповеди в церквях продолжали заканчиваться мольбой о здоровье Его Святейшества папы Римского.
Практически первый же, еще неофициальный, сбор нового совета Элизабет 18 ноября, на котором Сесил зачитал, кто уйдет, а кто останется, уже было решено, что Мэри будет похоронена по католическому обряду, что образцом процессии будут похороны ее отца, и что похороны будут роскошными. Распорядителем был назначен маркиз Винчестер, сам человек немолодой и помнящий, каким должен быть настоящий ритуал, причем католик до мозга костей, несмотря на свою дружбу с Элизабет. Хотя... Повторяюсь, конечно, но я не верю в то, что повзрослевшая принцесса так же серьезно относилась к идеям реформации, как в 11 лет. Как раз настолько, чтобы это мог понять старый политик. Помимо того, что на немедленные расходы маркиз запросил 3000 фунтов, с похоронами Мэри связан еще один любопытный момент.
Элизабет оставила тело своей сестры во дворце, гроб был установлен перед дверями опочивальни покойной королевы, там, где они принимала самых близких и привилегированных гостей. Ритуалы во дворце, поэтому, продолжались так, словно Мэри была жива. Формально, ритуально, Мэри продолжала быть королевой Англии. Элизабет же въехала в Лондон с достоинством, но скромно, 28 ноября, провела по обычаю несколько дней в покоях Тауэра, и потом обосновалась в собственной резиденции, в Сомерсет Хаусе.
Только 10 декабря гроб с телом Мэри был перенесен в часовню Сент Джеймса, откуда 13 декабря и отправилась похоронная процессия в Вестминстер. Похороны были великолепны, они символически разделялись на две части: похороны монарха и похороны человека, освобожденного от обязанностей монарха. Теперь, через месяц после своей физической смерти, королева действительно считалась умершей. Каждый из служащих ее двора символически сломал свой символ власти, и только после этого геральды прокричали: «Королева умерла, да здравствует Королева!»
Первым, открывшим отсчет нового времени, стал Джон Вайт, епископ Винчестерский, со своей странной проповедью в память королевы Мэри. Известно, что он оказался после нее под домашним арестом, но вот за что именно? Потому что провинился он во время проповеди дважды. Первый раз - сравнив Элизабет с «живой собакой», оставив роль «мертвого льва» покойной Мэри. Второй раз – публично подняв вопрос о религиозной розни, который Элизабет в тот момент обсуждать категорически не желала. Неважно, что потом епископа пытались оправдать тем, что ему пришлось вести проповедь по-английски, хотя он привык к латыни, и поэтому-де сказалось не то, что хотелось. Во-первых, никто не заставлял епископа проповедовать на английском. Во-вторых, он прекрасно знал, что делал, выбирая тему для проповеди. Похоже, именно за провокативность его и уволили.
Лондон снова затаил дыхание. Теперь, после похорон Мэри, ожидалось, что Элизабет даст своим подданным понять, какую религию она собирается поддерживать. Но никаких знаков не последовало. Объяснений этому столько же, сколько историков, рассматривающих правление королевы Елизаветы. Те, кто считает ее циничной макиавеллианкой, видят эту тишину на религиозном фронте временем оценки того, какую проводить выгоднее. Более романтично настроенные предполагают, что годы изучения католицизма при Мэри произвели на Элизабет именно то впечатление, на какое и надеялась ее сестра. Прагматики уверены, что Элизабет просто хотела сначала провести блестящую коронацию. Кто-то даже считает, что Элизабет была безразлична к форме богослужения, отдавая внимание содержанию.
Последнее суждение выказывает Дэвид Старки, справедливо замечая следом, что даже если это и было так для королевы, для ее подданных именно форма богослужения являлась критерием, и свободы выбора у королевы не было. Впоследствии она будет только отыгрываться на своих прелатах, придумывая новые и новые способы их публично унизить. И 30 лет она не будет допускать в свой совет представителей духовенства, какую бы конгрегацию они ни предстваляли: католиков, протестантов или англиканцев. Возможно, благодаря тому, что архиепископ Йоркский сразу объяснил новой правительнице, насколько затруднит работу ее совета религиозная гетерогенность советников.
Элизабет переехала 22 или 23 декабря в Уайтхолл, и впереди была ее первая служба в Королевской Часовне. Да еще и Рождество приближалось. Для королевы это было ритуалом, во время которого она со своими леди шла процессией в гардеробную часовни. Это была удобная комната, хорошо мебелированная, связанная застекленными дверями с самой часовней. Через годы, именно через эти двери Элизабет начнет неожиданно для проповедника появляться в часовне, если его проповедь ее не устраивала. В этот же раз она повела себя еще более своеобразно: по ритуалу, она должна была спуститься по лестнице из гардеробной к алтарю, встать на колени перед распятием, и затем сделать подношение в один золотой фунт стерлингов. Вместо этого, она прослушала всю мессу из гардеробной, но в часовню не вышла, а вернулась в свои покои.
Компромисс? Да, несомненно. После Рождества, 27-30 декабря 1558 года, Элизабет выпустила указ, что всякие изменения в церковных службах запрещаются, как запрещаются и нелицензированные проповоди. Но... Но все служения должны вестись отныне не на латыни, а на английском, и к мессе была добавлена написанная когда-то Кранмером литания.
Элизабет вернула религию ровно туда, где ее хотел видеть ее отец, но никто не мог понять, является ли эта точка финальной или только точкой начала отсчета
![[community profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/community.png){kind=small}