Генри III - 8: смерть Маршалла
Jan. 13th, 2023 11:11 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mirrinminttuВ декабре 1218 года в Англии сменился папский легат. Гуала, сделавший для победы роялистов не меньше, чем Маршалл, отослал в Рим прошение о своей отставке сразу, как только ситуация стала выглядеть стабильной. В благодарность за славную службу и практическое руководство английской церковью на протяжение трёх лет (архиепископ Лэнгтон, стоявший у истоков бунта баронов при короле Джоне, по приказу папы был вынужден находиться за пределами Англии, покуда положение там не станет стабильным), ему была пожалована бессрочная рента с аббатства св. Андрея в Честертоне, которую он использовал для основания базилики св. Андрея в родном Верчелли на следующий год. И дожил ровнехонько до момента, когда базилика была через 9 лет готова, так что похоронили его именно там. А в Англию приехал легат Пандульф, сотрудничавший ещё с королём Джоном, который, похоже, его искренне уважал, а уважал он не многих.
Базилика св. Андрея в Верчелли
А 2 февраля 1219 года занемог и Маршалл. Всё это не было неожиданностью, конечно. Маршалл знал ещё в осенью 1216 года, что напряжение в качестве регента королевства, находящегося на грани своего независимого существования, сожжет остаток его физического ресурса. Причем, понимание приближения конца его не остановило и не замедлило – он поспешил в Лондон, обосновался с супругой в Тауэре, и обеспечил не только изготовление королевской печати, но и важного ограничения королевской власти до достижения королем совершеннолетия: никакие дарственные, никакие пожалования кому бы то ни было в период регентства не могли считаться окончательными и постоянными. Маршалл был реалистом, и хорошо понимал, что такое ребёнок на троне. Возможно, у него также было представление о характере короля, и он счел необходимым оградить его от воздействия взрослых советников, обладающих большой силой воли.
Естественно, с королем он переговорил тоже, причем отнюдь не тет-а-тет. В присутствии советников он сказал: «мой прекрасный и благородный сир, в присутствии этих баронов я хочу сказать, что, когда умер твой отец и ты был коронован, было решено, что ты будешь под моей ответственностью, и что я буду защищать твою страну, и это не было лёгким делом. Я служил тебе, уверяю, верно и всеми силами, и буду продолжать служить, если Господь мне дозволит, хотя все видят, что Он не хочет, чтобы я продолжал обретаться в этом мире. Поэтому будет правильно, если наши бароны выберут кого-то, кто будет охранять тебя и твоё королевство так, чтобы ему не было зазорно перед Богом и людьми».
И тут же право регентства затребовал для себя Пьер де Рош, епископ Винчестерский, на основании того, что сам же Маршалл и доверил ему роль тьютора при короле. Маршалл был настолько неприятно поражен несвоевременностью требования, что решил пересмотреть кандидатуру де Роша, которого он, скорее всего, действительно планировал на своё место. Слишком откровенное властолюбие епископа обещало проблемы впереди, и Маршалл пришел к выводу, что нелюбовь между де Рошем и де Бургом будет сдерживать поползновения обоих, поскольку они будет тщательно следить за каждым шагом друг друга. Тем не менее, как сам Маршалл сказал своим домашним, «ни в одной стране люди не имеют столько разных мнений, как в Англии, так что, если я назначу регентом одного, другие тут же начнут кипеть завистью». Единственным дипломатичным способом назначить на ключевую роль в правительстве подходящего человека было обращение к папскому легату, благо Пандульф английских баронов знал не хуже самого Маршалла. Да и Маршалла знал и понимал уже давно, если на то пошло.
И вот на следующий день вокруг кровати Маршалла собрались бароны, легат и король. Взяв легата за руку, старый рыцарь сказал: «сэр, я думал долго и тщательно о предмете нашего вчерашнего разговора. И я решил вручить моего господина в руки Господа, в руки Папы, и в ваши». И прежде, чем бароны совета сообразили, что произошло, он ошеломил их ещё раз, обратившись к королю совершенно беспрецедентным образом: «я молю Господа нашего, чтобы, если я совершил в этой жизни хоть что-то, угодное ему, он сделал вас храбрым и хорошим человеком, и не позволил следовать дурным примерам, и ещё я молю Господа, сына Марии, чтобы если вы такому примеру последуете, он не даровал вам долгую жизнь, но жизнь, которая закончится немедленно». И король просто ответил: «да будет так». После чего все посторонние удалились, оставив умирающего с его семьей.
Впрочем, Маршалл всё-таки послал своего сына сопровождать короля, и снова оказался прав. Не успели советники покинуть покои умирающего регента, как Пьер де Рош, положив руку на голову короля, затребовал регентство для себя. «Не твоё, так не трожь», - буркнул Маршалл-младший (вообще-то Гийом де Маришаль, но как-то на английский это легло как Маршалл, а поскольку он был ещё и лордом-маршалом Англии после отца, то в английском постепенно отпала и вторая «л»), которому явно пошли на пользу семь лет, проведенных при дворе короля Джона, где он рос заложником поведения своего отца. Присутствие папского легата удержало де Роша от комментариев.
Старый Маршалл угас 14 мая 1219 года – дома, в собственной кровати, окруженный любимыми и любящими его людьми, и ставший легендой ещё при жизни. Несомненно, это был прекрасный конец для того, кого в детстве собственный отец не считал существом, достойным защиты и заботы. Незадолго до конца, друг Маршалла, Эмери де Сен-Мар, глава тамплиеров Англии, произвёл Маршалла в тамплиеры, благодаря чему Маршалл удостоился захоронения в Темпле – церкви тамплиеров. Считается, что гробницу Маршалла можно по сей день в этой церкви увидеть, но всё не так просто, конечно. Как и абсолютно во всех старых церквях Англии, захоронения в Темпле были и жертвами народного вандализма, и вандализма государственного, и жертвами многочисленных реконструкций, обновлений и перемещений захороненных, так что сказать с точностью, насколько надгробья, которые мы видим сегодня, соответствуют собственно захоронениям – вопрос большой и проблематичный. Можно также вспомнить, что гербы кто-то намалевал на щитах надгробий только в 1576 году, и никто не знает, по какому принципу, ведь записей о проводимых изменениях и захоронениях с 1200-х по 1600-е просто нет.
Впрочем, факт остается фактом: похороны Уильяма Маршалла 20 мая 1219 года были прочувствованными и славными, и три короля, имевших с ним дело (Ричард Львиное Сердце, король Джон и французский Филипп Август) характеризовали его в своё время как самого лояльного человека из всех, им известных. Учитывая противоположность интересов и разницу в темпераментах этих королей, подобная единогласная характеристика Маршалла говорит о том, что тот действительно хорошо научился понимать людей за время своих турнирных скитаний. И не просто понимать, но и уметь производить на них определенное впечатление и добиваться своего. Что не удивительно для турнирного бойца его класса, собственно. Умение стать любимцем публики, приобрести репутацию лучшего из лучших, и не стать врагом побежденных – это великое умение, требующее недюжинных способностей.
К сожалению, одарённые вышеупомянутым умением оставляют после себя слишком большое пространство, оказавшееся вдруг пустым, и никого, способного это освободившееся пространство заполнить. Хотя бы потому, что однотипные с ними люди непроизвольно создают вокруг себя свои пространства где-то в другом месте. Тот же де Блондевиль, который был с Маршаллом приблизительно на равных позициях в 1216 году, ушел в крестовый поход сразу, как только войны против мятежных баронов и принца Луи были выиграны.
Так что оставался только легат Пандульф, который, к счастью, был хорошим игроком хотя бы в политике внешней, хотя тратить силы на сглаживание углов в политике внутренней нужным не считал. Например, он прекрасно учел заинтересованность папы Гонориуса в мире между Англией и Францией, и важность этого мира для Англии, но юстициария Хью де Бурга он уведомил о подписании четырёхлетнего мирного договора между королевствами только практически непосредственно перед подписанием, поставив де Бурга перед фактом. И кто его знает, были ли в Англии в курсе вообще, что папа предотвратил, после смерти Маршалла, аннексию Гаскони и Пуату принцем Луи всего одним письмом легату Бертранду во Франции.
Впрочем, Пандульф, возможно, работал на будущее, прекрасно понимая, что разбалованных чувством собственной важности и отвыкших от авторитарности высшей власти де Бурга и де Роша надо потихоньку приводить в чувства до совершеннолетия короля, который в любом случае будет именно авторитарен, как ему по должности и положено. Это было не так легко, как можно подумать: высшие лорды королевства понимали, что чем стабильнее положение в Англии, тем меньше интерес папы к Англии, и, соответственно, значимость папского легата. Возможно, поэтому Пандульф иногда пересылал де Бургу и де Рошу важную информацию, и интересовался их мнением. Тон же посланий, тем не менее, оставался буквально королевским: «мы считаем», «мы строго приказываем». Также уже в июле 1219 года Пандульф начал копать под установившую к тому времени в Англии политику терпимости к еврейской диаспоре: «мы не можем более переносить постоянные жалобы наших подданных о ростовщической деятельности евреев». В целом, коллекция писем Пандульфа дожила до наших дней (как и коллекция писем Гуалы), и продолжает поражать историков своим тоном.
Хотя прямолинейность в письмах того времени свойственна не только Пандульфу. Джеффри де Невилл, посланный на континент с миссией прекратить нападения Лузиньянов на английские владения в Пуату и Гаскони, писал, что пока Лузиньяны видят, насколько скудны там английские денежные и человеческие ресурсы, их вендетта против английского королевского дома не закончится, а что касается его самого, то ему надоела роль мальчика на побегушках, а любые обвинения в его адрес триумвирату лучше бы обратить на себя, и вообще ему настолько всё и все надоели, что он либо вернется в Англию, либо вообще отправится в Святую Землю и примкнет к крестоносцам. Невилл вернулся в Англию, хотя, возможно, если бы он уехал подальше, ему не пришлось бы возвращаться в осточертевшие Гасконь и Пуату снова и снова. Потому что всё те же Лузиньяны упорно отказывались иметь дело с кем-либо, кроме него. Собственно, уже тогда Англия столкнулась с проблемой невозможности сохранить за собой наследство Ангевинов в силу ограниченности своих ресурсов, но будет продолжать биться лбом об эту проблему ещё столетия.
Базилика св. Андрея в Верчелли
А 2 февраля 1219 года занемог и Маршалл. Всё это не было неожиданностью, конечно. Маршалл знал ещё в осенью 1216 года, что напряжение в качестве регента королевства, находящегося на грани своего независимого существования, сожжет остаток его физического ресурса. Причем, понимание приближения конца его не остановило и не замедлило – он поспешил в Лондон, обосновался с супругой в Тауэре, и обеспечил не только изготовление королевской печати, но и важного ограничения королевской власти до достижения королем совершеннолетия: никакие дарственные, никакие пожалования кому бы то ни было в период регентства не могли считаться окончательными и постоянными. Маршалл был реалистом, и хорошо понимал, что такое ребёнок на троне. Возможно, у него также было представление о характере короля, и он счел необходимым оградить его от воздействия взрослых советников, обладающих большой силой воли.
Естественно, с королем он переговорил тоже, причем отнюдь не тет-а-тет. В присутствии советников он сказал: «мой прекрасный и благородный сир, в присутствии этих баронов я хочу сказать, что, когда умер твой отец и ты был коронован, было решено, что ты будешь под моей ответственностью, и что я буду защищать твою страну, и это не было лёгким делом. Я служил тебе, уверяю, верно и всеми силами, и буду продолжать служить, если Господь мне дозволит, хотя все видят, что Он не хочет, чтобы я продолжал обретаться в этом мире. Поэтому будет правильно, если наши бароны выберут кого-то, кто будет охранять тебя и твоё королевство так, чтобы ему не было зазорно перед Богом и людьми».
И тут же право регентства затребовал для себя Пьер де Рош, епископ Винчестерский, на основании того, что сам же Маршалл и доверил ему роль тьютора при короле. Маршалл был настолько неприятно поражен несвоевременностью требования, что решил пересмотреть кандидатуру де Роша, которого он, скорее всего, действительно планировал на своё место. Слишком откровенное властолюбие епископа обещало проблемы впереди, и Маршалл пришел к выводу, что нелюбовь между де Рошем и де Бургом будет сдерживать поползновения обоих, поскольку они будет тщательно следить за каждым шагом друг друга. Тем не менее, как сам Маршалл сказал своим домашним, «ни в одной стране люди не имеют столько разных мнений, как в Англии, так что, если я назначу регентом одного, другие тут же начнут кипеть завистью». Единственным дипломатичным способом назначить на ключевую роль в правительстве подходящего человека было обращение к папскому легату, благо Пандульф английских баронов знал не хуже самого Маршалла. Да и Маршалла знал и понимал уже давно, если на то пошло.
И вот на следующий день вокруг кровати Маршалла собрались бароны, легат и король. Взяв легата за руку, старый рыцарь сказал: «сэр, я думал долго и тщательно о предмете нашего вчерашнего разговора. И я решил вручить моего господина в руки Господа, в руки Папы, и в ваши». И прежде, чем бароны совета сообразили, что произошло, он ошеломил их ещё раз, обратившись к королю совершенно беспрецедентным образом: «я молю Господа нашего, чтобы, если я совершил в этой жизни хоть что-то, угодное ему, он сделал вас храбрым и хорошим человеком, и не позволил следовать дурным примерам, и ещё я молю Господа, сына Марии, чтобы если вы такому примеру последуете, он не даровал вам долгую жизнь, но жизнь, которая закончится немедленно». И король просто ответил: «да будет так». После чего все посторонние удалились, оставив умирающего с его семьей.
Впрочем, Маршалл всё-таки послал своего сына сопровождать короля, и снова оказался прав. Не успели советники покинуть покои умирающего регента, как Пьер де Рош, положив руку на голову короля, затребовал регентство для себя. «Не твоё, так не трожь», - буркнул Маршалл-младший (вообще-то Гийом де Маришаль, но как-то на английский это легло как Маршалл, а поскольку он был ещё и лордом-маршалом Англии после отца, то в английском постепенно отпала и вторая «л»), которому явно пошли на пользу семь лет, проведенных при дворе короля Джона, где он рос заложником поведения своего отца. Присутствие папского легата удержало де Роша от комментариев.
Старый Маршалл угас 14 мая 1219 года – дома, в собственной кровати, окруженный любимыми и любящими его людьми, и ставший легендой ещё при жизни. Несомненно, это был прекрасный конец для того, кого в детстве собственный отец не считал существом, достойным защиты и заботы. Незадолго до конца, друг Маршалла, Эмери де Сен-Мар, глава тамплиеров Англии, произвёл Маршалла в тамплиеры, благодаря чему Маршалл удостоился захоронения в Темпле – церкви тамплиеров. Считается, что гробницу Маршалла можно по сей день в этой церкви увидеть, но всё не так просто, конечно. Как и абсолютно во всех старых церквях Англии, захоронения в Темпле были и жертвами народного вандализма, и вандализма государственного, и жертвами многочисленных реконструкций, обновлений и перемещений захороненных, так что сказать с точностью, насколько надгробья, которые мы видим сегодня, соответствуют собственно захоронениям – вопрос большой и проблематичный. Можно также вспомнить, что гербы кто-то намалевал на щитах надгробий только в 1576 году, и никто не знает, по какому принципу, ведь записей о проводимых изменениях и захоронениях с 1200-х по 1600-е просто нет.
Впрочем, факт остается фактом: похороны Уильяма Маршалла 20 мая 1219 года были прочувствованными и славными, и три короля, имевших с ним дело (Ричард Львиное Сердце, король Джон и французский Филипп Август) характеризовали его в своё время как самого лояльного человека из всех, им известных. Учитывая противоположность интересов и разницу в темпераментах этих королей, подобная единогласная характеристика Маршалла говорит о том, что тот действительно хорошо научился понимать людей за время своих турнирных скитаний. И не просто понимать, но и уметь производить на них определенное впечатление и добиваться своего. Что не удивительно для турнирного бойца его класса, собственно. Умение стать любимцем публики, приобрести репутацию лучшего из лучших, и не стать врагом побежденных – это великое умение, требующее недюжинных способностей.
К сожалению, одарённые вышеупомянутым умением оставляют после себя слишком большое пространство, оказавшееся вдруг пустым, и никого, способного это освободившееся пространство заполнить. Хотя бы потому, что однотипные с ними люди непроизвольно создают вокруг себя свои пространства где-то в другом месте. Тот же де Блондевиль, который был с Маршаллом приблизительно на равных позициях в 1216 году, ушел в крестовый поход сразу, как только войны против мятежных баронов и принца Луи были выиграны.
Так что оставался только легат Пандульф, который, к счастью, был хорошим игроком хотя бы в политике внешней, хотя тратить силы на сглаживание углов в политике внутренней нужным не считал. Например, он прекрасно учел заинтересованность папы Гонориуса в мире между Англией и Францией, и важность этого мира для Англии, но юстициария Хью де Бурга он уведомил о подписании четырёхлетнего мирного договора между королевствами только практически непосредственно перед подписанием, поставив де Бурга перед фактом. И кто его знает, были ли в Англии в курсе вообще, что папа предотвратил, после смерти Маршалла, аннексию Гаскони и Пуату принцем Луи всего одним письмом легату Бертранду во Франции.
Впрочем, Пандульф, возможно, работал на будущее, прекрасно понимая, что разбалованных чувством собственной важности и отвыкших от авторитарности высшей власти де Бурга и де Роша надо потихоньку приводить в чувства до совершеннолетия короля, который в любом случае будет именно авторитарен, как ему по должности и положено. Это было не так легко, как можно подумать: высшие лорды королевства понимали, что чем стабильнее положение в Англии, тем меньше интерес папы к Англии, и, соответственно, значимость папского легата. Возможно, поэтому Пандульф иногда пересылал де Бургу и де Рошу важную информацию, и интересовался их мнением. Тон же посланий, тем не менее, оставался буквально королевским: «мы считаем», «мы строго приказываем». Также уже в июле 1219 года Пандульф начал копать под установившую к тому времени в Англии политику терпимости к еврейской диаспоре: «мы не можем более переносить постоянные жалобы наших подданных о ростовщической деятельности евреев». В целом, коллекция писем Пандульфа дожила до наших дней (как и коллекция писем Гуалы), и продолжает поражать историков своим тоном.
Хотя прямолинейность в письмах того времени свойственна не только Пандульфу. Джеффри де Невилл, посланный на континент с миссией прекратить нападения Лузиньянов на английские владения в Пуату и Гаскони, писал, что пока Лузиньяны видят, насколько скудны там английские денежные и человеческие ресурсы, их вендетта против английского королевского дома не закончится, а что касается его самого, то ему надоела роль мальчика на побегушках, а любые обвинения в его адрес триумвирату лучше бы обратить на себя, и вообще ему настолько всё и все надоели, что он либо вернется в Англию, либо вообще отправится в Святую Землю и примкнет к крестоносцам. Невилл вернулся в Англию, хотя, возможно, если бы он уехал подальше, ему не пришлось бы возвращаться в осточертевшие Гасконь и Пуату снова и снова. Потому что всё те же Лузиньяны упорно отказывались иметь дело с кем-либо, кроме него. Собственно, уже тогда Англия столкнулась с проблемой невозможности сохранить за собой наследство Ангевинов в силу ограниченности своих ресурсов, но будет продолжать биться лбом об эту проблему ещё столетия.
![[community profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/community.png){kind=small}