mirrinminttu | Мэри Тюдор - возвращение блудного короля (Reply)

К 26 мая, расследования по делу о заговоре Дадли были закончены. К ужасу Мэри, на этот раз было получено достаточно доказательств тому, что ее сестра увязла в заговоре по уши. В процессе расследования, Генри Джерингхем и Джон Норрис провели аресты и обыски в резиденции Элизабет в Хартфилде: арестованы были леди Кэтрин Эшли, ее старшая придворная дама, и Баттиста Кастильоне, преподаватель итальянского. В покоях арестованных была найдена анти-католическая и анти-испанская литература, а сами обвиняемые признали, что знали о заговоре Дадли. Было бы полной наивностью предполагать, что сама Элизабет была в полном неведении, а наивной Мэри не была. Но и действовать не решалась, потому что не имела ни малейшего представления, что именно ей имеет смысл делать. Как всегда в трудных случаях, она обратилась к кузену и, как полагается жене-королеве, к мужу-королю.

Ответ Габсбургов был однозначен: дело против Элизабет необходимо прекратить любым способом. Элизабет была следующей в линии наследования, и, будучи доказанной, ее активность в заговоре автоматически становилась государственной изменой, а государственный изменник не может быть наследником престола. В этом случае, корона Англии неизбежно уплывала в руки Марии Стюарт, будущей жены французского дофина, а этого Габсбурги, враждующие с Валуа, допустить не могли. Сама Мэри назначила бы главной наследницей леди Леннокс, конечно, у которой уже были сыновья, но, к сожалению, леди Леннокс была менее королевских кровей, чем Мария Стюарт, а ее сыновья – еще менее королевской.

Оставалось делать хорошую мину при плохой игре, причем всем участвующим в игре сторонам. Мэри послала к сестре Гастингса и Энглефилда, передав через них перстень с громадным бриллиантом – символом чистоты, говоря этим, что королева и мысли не допускает, что намерения ее сестры не были столь же кристально чистыми. Правда, управляющим двором Элизабет был назначен сэр Томас Поп, католик и человек, которому Мэри могла верить. Элизабет послала сестре очередное прочувствованное письмо, уверяя Мэри в своей вечной любви и преданности, и абсолютной лояльности.

Благо, события июля придали этому письму особую выразительность. Какой-то школьный учитель в Саффолке стал утверждать, что Мэри умерла, а он, сэр Эдвард Кортни, теперь король Англии со своей королевой Элизабет, на которой он давно тайно женат. Этот заговор имел целью разжечь восстание, но был настолько абсурден, что единственным пострадавшим оказался сам самозванец. Элизабет этот случай решительно не понравился, тем более, что настоящий Эдвард Кортни к тому времени уже был мерт – он жестоко простыл на соколиной охоте в далекой Венеции, и умер от осложнений. Так что быть упомянутой в фарсе с самозванцем было для принцессы более, чем оскорбительно.

«Превыше всего я желала бы, чтобы на свете был великий хирург, который смог бы показать в сердцах людей их мысли... чтобы ваше Величество убедилось, что чем больше облаков, пытающих закрыть яркий свет правды, тем ярче мои чувства будут прорываться на фоне угасающего небосвода недоброжелательства». Что ж, Элизабет была со всем пиететом приглашена на празднование Рождества в Лондон, и в конце ноября ее блестящая процессия порадовала горожан. Через несколько дней ее приняли во дворце с превеликой помпой, но уже 3 декабря Элизабет была бесцеремонно отправлена прочь, как наказанная школьница.

Дело было, конечно, в ее упрямом нежелании взять в мужья Эммануэля Филиберта Пьемонтского, герцога Савойского, что было условием того, что она унаследует трон, если Мэри умрет бездетной. План принадлежал Филиппу, чьим первым кузеном по матери герцог Савойский был. Таким образом, сам Филипп, который уже понял, что королем в Англии его вряд ли когда-нибудь коронуют, мог быть уверен, что Англия будет служить интересам Габсбургов в любом случае. Но Элизабет уперлась. Она прекрасно знала, что угрозы сестры провести через парламент признание наследницей Марии Стюарт не стоят и выеденного яйца: Мэри была единственной, кто не желал думать о политических последствиях такого поступка, ценя право крови выше. Поскольку брак королевы с Филиппом оказался бесплодным, а сам король сидел за границей, Элизабет нужно было только немного подождать для того, чтобы стать королевой по собственному праву. Отягощять свое будущее правление чужими политическими интересами она не собиралась.

Мэри позицию сестры понимала прекрасно, и от этого злилась еще больше. Ее переписка с мужем относительно будущего принцессы носит довольно резкий характер. Филипп обвиняет жену, что той вера затмила здравый смысл (Мария Стюарт была католичкой), а Мэри возражает, что в данном случае ее гораздо больше шокирует не предположительное протестанство сестры (которая политкорректно посещала мессы), а ясный факт ее незаконнорожденности. Кроме того, о браке Элизабет, по завещанию короля Генри, решение должен был принять парламент, а парламент совершенно точно не согласится связать Англию с Габсбургами и на будущее поколение. Филипп требовал, чтобы Элизабет была обвенчана с Филибертом в любом случае, он возьмет ответственность на себя. Мэри в ответ предлагает ему вернуться в Англию, чтобы вместе помолиться «Тому, кто направляет сердца королей».

И Филипп действительно вернулся в конце марта 1557 года, хотя тогда ему было уже не до Элизабет и ее замужества. В сентябре 1556 года войска герцога Альбы вторглись в папские владения, и Чарльз вместе с Филиппом вдруг оказались «тиранами, еретиками и схизматиками», а французский король – защитником и оплотом европейского христианства, выступив вместе с папой против Габсбургов. Казалось бы, ситуация, совершенно кошмарная для Мэри, которая оказалась женой еретика и схизматика? Не тут-то было.

В первую очередь, она озаботилась укреплением побережья от возможной инвазии французов. В январе 1557 года шерифы были призваны в Лондон для отчета о том, как идет подготовка. Единство с Испанией подчеркивалось: повсюду были знамена с гербами Мэри и Филиппа, корабли с подкреплением отправились в Кале, и совет согласился отправить 6000 пехотинцев и 600 конников в распоряжение Филиппа. Король Франции, собственно, сделал всё, чтобы дать Англии понять, что его война с Филиппом вовсе не касается Мэри, и с королевой он желал бы поддерживать дружественные отношения.

Но Мэри уже узнала, что Филипп направляется в Англию, и что без английских ресурсов ему не удержать Неаполь. Мэри поступила, как подобает верной жене: она уверяла его, что поможет добиться от парламента всего, чего он желает. Считается, что женщина победила в ней королеву, и эту точку зрения легко поддержать, зная, чем закончилось для Англии участие в этом конфликте. Но речь Мэри перед своим советом показывает нечто большее, чем просто поведение покорной жены. Она в этой речи напоминает, что Франция становится слишком могущественной страной, и если Англия в данном конфликте не подержит более слабую сторону, ей придется несладко после того, как Франция победит Испанию.

Совет упирался долго, пытаясь отыскать компромисс без объявления войны Франции, которая повредила бы коммерции. Советники даже апеллировали к брачному договору Мэри и Филиппа, который прямо запрещал использование английских ресурсов для испанских целей. К тому же, советники совершенно справедливо указывали, что экономика Англии после всех неурожаев и наводнений находится не в том состоянии, чтобы начинать масштабную войну, но... они так и не поняли главную черту характера своей королевы: видя препятствие, она сосредотачивала всю свою энергию на то, чтобы его преодолеть, совершенно не думая о последствиях. В этом была главная слабость Мэри, как королевы.

13 апреля, перед переездом двора в Гринвич, Мэри неожиданно вызвала совет в свои личные покои, заперла двери, и лично припомнила каждому лорду его промахи и подозрительные связи. Она прекрасно подготовилась: при желании королевы, она могла пустить в ход досье против любого из них, и у нее было достаточно фактов, чтобы любой из них мог быть обвинен в государственной измене.

А тут еще случилось так, что 23 апреля Томас Стаффорд, англичанин и протестант, атаковал Скарборо. Поскольку прибыл он с двумя французскими военными кораблями и сотней французов, что позволило ему взять Скарборо Кастл, участие французского короля в попытках свергнуть английскую королеву становилось кристально очевидным. Стаффорд, очевидно, не собирался действовать в интересах Элизабет, потому что он обещал отобрать корону у испанцев с тем, чтобы передать ее тому, чья она по праву чистой английской крови. Скорее всего, он имел в виду кого-то из Плантагенетов. Впрочем, правительственные войска взяли штурмом замок уже через 5 дней, Стаффорд попал в плен и, после суда, через месяц был казнен.