mirrinminttu | Оливер Кромвель-21 (Reply)

Когда в марте 1646 года, после битвы у Стоу-он-зе-Уолд, старый вояка Джейкоб Эстли уселся на барабан и устало сказал победителям: "вы, детки, свое дело сделали, теперь бегите играть, пока не перессоритесь между собой", он знал, о чем говорил. Парламент победил, но не стал легитимной силой, признанной в стране и вне страны. Более того, построить что-то новое из имеющихся обломков старого не выглядело возможным. Страна продолжала быть королевством, и главным ее правителем продолжал быть разбитый на всех фронтах король.

Jacob Astley, 1st Baron Astley of Reading (1579 – 1652)

Надо сказать, что симпатии населения на тот момент были полностью на стороне короля, его просто-напросто жалели, как всегда жалеют пусть неумелого, но приличного короля, преданного своими подчиненными. Казалось бы, у Чарльза была возможность развернуть волну, если бы он этого хотел. Только вот он не захотел. Легко говорить о надломе, о внутреннем опустошение, даже о глупости или, по крайней мере, недостатке талантов, но не менее невероятно и другое объяснение: король страны больше не хотел убивать своих подданных. Независимо от того, любим мы монархию или ненавидим, монархов воспитывали и учили быть монархами, то есть понимать исторический момент и взвешивать долг и совесть против амбиций и желания реванша. Вполне возможно, что Чарльз почувствовал, что сейчас стране нужны стабильность и законность - любые! - пока не начался неконтролируемый хаос. Всё возможно...

Парламент же, собственно, даже в 1642 году не представлял большинство англичан. Сама система выборов парламентариев была чрезвычайно далека от демократии и имела значение более или менее в пределах Вестминстера, но не дальше. Англичане же в целом были и продолжали оставаться монархистами. Что ещё хуже, победа сделала всех, связанных с парламентом, высокомерными и наглыми. Вся страна была свидетелем грубых и нечестных конфискаций у дворянства и духовенства, все знали и видели вакханалию подкупов и коррумпированность тех, кто норовил унести к себе в гнездышко побольше, пока в стране действительно не начали наводить порядок. Каких-то безусловных лидеров типа Пима в парламенте на тот момент тоже не случилось.

Вернувшийся в парламент Кромвель, у которого, видимо, был силен инстинкт лошадника сгонять разбежавшийся по горам и долам табун в одно место, разброда и шатания переносить не собирался - не за то кровь проливали, так сказать. Оглядев парламентские скамьи, он нашел там две группы, которые надеялся мобилизовать: пресвитерианцев и бывших военных. Но куда именно Кромвель хотел согнать носившихся там и здесь лошадок парламента? За военные годы на подобные темы он не думал. Кромвель был человеком со своеобразным, очень конкретным и очень привязанным к моменту мышлением, причем жернова его ума вращались неторопливо (тугодумом он был, чего уж там...). По опыту прежних лет он понимал, что абсолютно необходимый порядок должен быть основан на законности и известной терпимости, иначе порядком он уже не будет, а будет террором. И также понимал, что стране нужен мир. С другой стороны он видел градус коррумпированности в том же парламенте и видел силы, в чьих интересах были беспредел, террор и война. Более того, с людей взымали налоги, их преследовали постоянными реквизициями, торговля просела и виды на урожай 1646 были откровенно паршивыми. Нация же в целом теперь мечтала об одном: чтобы всё снова устаканилось на уровне "как раньше было".

Пресвитерианцы, которых в парламенте было большинство, были народом дисциплинированным, плюс все-таки более толерантным в Англии, нежели их собратья в Шотландии, но все же поддержки широких масс у них не было: не имея достаточно политического веса внутри страны они были вынуждены интриговать в международной политике, что автоматически делало их подозрительными в глазах англичан. Более того, они были непоколебимы в преданности каждой букве Писания. Понятая Кромвелем истина, на базе которой он переформировал армию, что личные убеждения в вере - это личное дело каждого, если он добросовестно делает общее дело, с пресвитерианцами сочеталась совсем плохо.

Шотландские пресвитерианцы, которых парламент призвал на помощь воевать против короля, сходились со своими английскими нанимателями... да ни в чем не сходились. Даже в вопросе пресвитеров, которые, с точки зрения шотландцев, должны были быть лицами духовными, а с точки зрения англичан - светскими. Как и англичане, шотландцы были монархистами, но монархистами махровыми, старообрядными, то есть ограничений монархии, которые проталкивал парламент, они не понимали, понимать не хотели, и с радостью вернули бы на трон Чарльза, если бы тот только подписал Ковенант. Благо Чарльз и находился на тот момент именно среди шотландцев - не то чтобы формально пленником, но практически пленником.

И вот посреди этого разброда парламент осенило "блестящей" идеей: раз никто уже ни с кем не воюет, надо распустить армию, ибо дорого же. Мнения армии об этих планах никто не спросил, потому что парламент привык распоряжаться в армейских делах, и подразумевалось, что подчиненным право слова давать неуместно. Похоже, на момент 1646-1647 парламент и сам не понимал, в создании чего он поучаствовал, и что из себя представляла новая армия.