Оливер Кромвель-18
Aug. 8th, 2025 06:05 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mirrinminttuПерерыв был долгим, поэтому напоминаю, что мы оставили роялистов и парламентаристов переживать битву при Марстон Мур, после которой сражавшиеся под началом Кромвеля и получили прозвище "железнобокие". Молва гласит, что этим словом принц Руперт прокомментировал похождения Кромвеля по ходу битвы, когда его могли убить как минимум дважды, но...
Где-то за пару недель до битвы Генри Вейн Младший, политик-парламентарист, приезжал переговорить с лидерами парламентской армии под Йорком. Парламент хотел бы яркой победы над королем, но командующие - Фэрфакс, Левен и Манчестер - отреагировали на его требования без энтузиазма. По сути, победа парламента над монархией им была не интересна, они хотели просто как следует взгреть короля Чарли, чтобы тот меньше воображал себя самодержцем. Англию, в которой будет править парламент, они себе не то что не могли, а не хотели представить. Кромвеля никто, конечно, не спрашивал, а напрасно. Кромвель Вейна понимал, хотя и считал этого республиканца опасным типом (и в будущем они действительно станут серьезными врагами). Понимал в том смысле, что Англии нужно что-то отличное от привычного, хотя вряд ли на тот момент у Кромвеля были какие-то ясные планы или политическая программа. Он, человек войны, также считал, что стремление победить врага должно быть чистым стремлением победить врага, а не политическими пятнашками, в которых у каждого участника в рукаве имеется своя стратегия.
Бедняга Генри Вейн Младший был слишком республиканцем, чтобы сработаться с диктатурой Кромвеля, и по той же причине слишком опасен для реставрированного монарха Чарльза II, который исключил Вейна из всех списков о помиловании, что привело этого излишне деятельного идеалиста на плаху
Таким образом, Кромвель к своим командирам относился крайне критически, считая их монархистами, заблудившимися в чужой лагерь. Был и вопрос веры, конечно. Левен был ультра-пресвитерианцем, пуританином, как и прочие шотландцы. Парламент, скрепя сердце, принял пуританизм и для Англии, но это была вынужденная плата за союз с Шотландией. По сути же большинство знати, сидевшей в парламенте, были такими же умеренными пресвитерианцами как Манчестер. Тем не менее английская церковь быстро перестраивалась под новую догму, что оскорбляло Кромвеля как христианина и, чего уж там, как англичанина. Божья милость, выдающаяся строго по лимитам, устанавливаемым церковниками и политиками? Новый Уильям Лод с его епископальными реформами, только уже на шотландский лад? Вернувшийся на трон Чарльз, со слегка подстриженными крыльями но с той же повадкой? Спасибо, нет.
Тем не менее Кромвель был в подчинении у графа Манчестера, а тот, как и прочие генералы, и пальцем не пошевелил для того, чтобы как-то использовать победу при Марстон Мур против короля. Особенно Кромвель злобился на Манчестера, конечно.
Между ними уже существовало предубеждение, потому что они были знакомы с детства, причем нынешний граф Манчестер, Эдвард Монтегю, всегда считал, что Кромвель многим обязан его отцу, и отплатил тому черной неблагодарностью. Они и ругались в первые годы заседания Долгого парламента. Но по характеру Монтегю был человеком довольно спокойным и мягким, поэтому когда судьба свела их в армии, он охотно шел навстречу "как бы не чужому" Кромвелю. Пока не увидел результат своей уступчивости. Фанатизм Кромвеля он явно списывал, по привычке, на горячность и склочность характера своего старого знакомца. Тем более что религиозных убеждений вышеупомянутого никто и не знал. Явно не католик, и ладно. Но Манчестер обнаружил, что под начало Кромвеля стеклись оголтелые фанатики всех мастей, совершенно несовместимых друг с другом, которых объединяли лишь железная дисциплина да рвение рвать врага на клочки.
Манчестер пришел в ужас, потому что любой фанатизм отторгался его упорядоченным умом, и фанатики вызывали у него негодование, презрение и отвращение одновременно. И страх, чего уж там. Монтегю не был солдатом по натуре. Он воевал, потому что считал это своим долгом, да это и было долгом - у людей его класса свобода выбора была равна свободе примкнуть к одной из сторон конфликта, не более. В перспективе же Манчестер видел мирный договор с королем, который бы устроил всех главных игроков на поле. После чего сам он смог бы вернуться домой и заняться делами в Кембриджском университете. Покидать свой регион и сферу влияния он просто-напросто отказался, утверждая, что собирал армию, чтобы защищать именно региональные интересы, а не ввязываться в гражданскую войну. Кромвель психовал, и жаловался на начальство в письмах к родственникам.
Не будет преувеличением сказать, что победа при Марстон Мур была безнадежна слита. Командиры парламентаристов копались каждый со своими малозначительными баталиями, и Эссекс ухитрился практически потерять свою армию в битве при Лоствизиэл. Вообще-то не лучше дело обстояло и у роялистов. Несколько побед они одержали, но их эти победы отчего-то не вдохновили. И в битву при Ньюбери (это была уже вторая) они скорее угодили - просто шли помочь очередному манору и ждали подхода армии принца Руперта. Зато со стороны парламентаристов Вторая битва при Ньюбери была первым их стратегическим планом. Знающие люди пишут, что сам план был дерзким и гениальным, но был полностью слит руководством армии.
В общем, нужно хотя бы в общих чертах представлять себе местность. В миле ниже Ньюбери река Ламборн впадает в реку Кеннет, и вот в вилке между двумя реками и расположилась армия роялистов. Опиралась она на три точки: Доннингтон Кастл на севере, манор Шо Хаус на востоке, и деревню Спин на западе. С юга была река Кеннет.
Единственным слабым местом позиции была эта паршивая речушка Ламборн, разделяющая роялистов в районе Спина. Тут стоял принц Мориц, и парламентаристы спланировали атаковать фланг принца в Спине, когда граф Манчестер одновременно ударит по Шо Хаус, потому что их с Доннингтон Кастл от принца отделял непосредственно Ньюбери. Так что поутру 26 октября Кромвель, Скиппон, Уоллер и Балфур прокрались на свои позиции, пока Манчестер отвлекал центр роялистов. Надо сказать, что король маневр разгадал ещё до того, как тот случился, и послал известие Морицу. Тем не менее, принц блестяще прохлопал и свою артиллерию, и свою позицию в Спине. И тут наступил момент не менее блестяще слить всё для графа Манчестера, который сидел на своей позиции как вросший, когда роялисты сняли часть войск, чтобы спасти шкуру принца, и успели в последний момент это сделать. Манчестер сдвинулся только после заката, а учитывая, что луна была в первой четверти, а небо облачным, битва закончилась как бы сама по себе из-за темноты. Король спокойно ушел к Оксфорду, встретился с Рупертом, замок Доннингтон был занял Манчестером и тут же освобожден королем, и потом Манчестер перестал воевать вообще. Как, впрочем, и Кромвель, которому, похоже, надоело таскать каштаны из огня для генералов, считающих его тупицей.
А тупицей Кромвель не был. Ещё в сентябре, когда они с Манчестером были в Лондоне, в парламенте, он понял, что на самом деле парламент в целом не хочет менять ничего - ни государственного устройства, ни даже церкви. Парламент просто хотел власти и над поролем. и над церковью. В момент откровения Манчестер сказал ему: "Даже если мы разобьем короля 99 раз, он все равно останется королем, и за ним придут его потомки. Но если король один раз разобьет нас, то нас просто перевешают, а наши потомки станут рабами". Да, им всем было что терять, и они не были к этому готовы.
Кромвель, в ответ на откровение Манчестера, задал ему единственный вопрос: "Тогда зачем мы вообще взялись за оружие?" Вернее, это был не вопрос, потому что ответ Кромвель уже получил, покрутившись среди родни и знакомых, сидевших в Лондоне, когда на полях Англии умирали англичане. И ответ этот его не устроил. Сам-то Кромвель хотел перемен во всём, и даже знал, как их добиться и в каком порядке. Но при этом он чувствовал, что на данный момент в войне надо ставить точку, терпение народа истощилось, потому что ситуация затянулась совершенно непозволительно. Точку можно было поставить громкой и окончательной победой, после которой роялисты и король сложили бы оружие, но с нынешней армией и нынешним командованием, этим ополчением старых времен, такую победу одержать было невозможно. Значит, нужен был мир. Временный, короткий, но позволяющий построить армию нового образца, с которой будет можно одержать победу. Идеалист бы воображал, что мир может заставить короля сотрудничать с народными избранниками, но Кромвель был прагматиком, а не идеалистом, причем хорошо и лично знал главных участников конфликта.
Конец года был полон некрасивых нападок Кромвеля на Манчестера и Манчестера на Кромвеля в парламентских дебатах, которые завершились речью Кромвеля 9 декабря 1644 года:
It is now the time to speak, or forever hold the tongue. The important occasion now is no less than to save a nation out of a bleeding, nay almost dying, condition, which the long continuance of the War hath already brought it into, so that without a more speedy, vigorous, and effectual prosecution of the war – casting off all lingering proceedings, like those of soldiers of fortune beyond sea, to spin out a war – we shall make the kingdom weary of us, and hate the name of Parliament. (Настало время высказаться или замолчать навсегда. Сейчас самое важное дело – спасти нацию от кровопролитного, почти предсмертного состояния, в которое её ввергла долгая война. И без быстрого, энергичного и действенного ведения войны – отказа от всех затяжных мер, знакомых нам по действиям наемников за морем, когда они хотят, чтобы война продолжалась, – мы отвратим королевство от нас, и заставим его возненавидеть само слово «парламент»).
For what do the enemy say? Nay, what do many say that were friends at the beginning of the Parliament? Even this – that the Members of both Houses have got great places and commands, and the sword into their hands; and, what by interest in the Parliament, what by power in the Army, will perpetually continue themselves in grandeur, and not permit the War speedily to end, lest their own power should determine with it. This that I speak here to our own faces is but what others do utter abroad behind our backs. I am far from reflecting on any. I know the worth of those commanders, members of both Houses, who are yet in power. (Ибо что говорят враги? Нет, что говорят многие из тех, кто был нашими друзьями в начале этого парламента? Да то, что члены обеих палат получили высокие посты и командование, а также меч в свои руки; и что благодаря своим связям в парламенте, благодаря своей власти в армии, они будут вечно сохранять своё величие, и не позволят войне быстро закончиться, дабы их собственная власть не закончилась тоже. То, что я говорю здесь, всем нам в лицо – это лишь то, что другие говорят за нашей спиной. Я ни на кого не указываю пальцем. Я знаю цену тем командирам, членам обеих палат, которые всё ещё у власти).
But, if I may speak my conscience without reflection upon any, I do conceive if the Army be not put into another method, and the War more vigorously prosecuted, the people can bear the War no longer, and will enforce you to a dishonourable peace. But this I would recommend to your prudence – not to insist upon any complaint or oversight of any Commander-in-Chief upon any occasion whatsoever; for as I must acknowledge myself guilty of oversight, so I know they can rarely be avoided in military matters. (Но, если позволите мне честно высказаться, не осуждая никого, то я убежден, что если армия не будет переориентирована, и война не будет вестись более энергично, народ ее не вынесет, и принудит вас к позорному миру. Но я рекомендую вам сохранять благоразумие, и не сосредотачиваться ни на каких жалобах или упущениях со стороны какого угодно главнокомандующего, ни при каких обстоятельствах; ибо, повинный и сам в упущениях, я знаю, что в военных делах их редко можно избежать).
Therefore, waiving a strict inquiry into the causes of these things, let us apply ourselves to the remedy, which is most necessary. And I hope we have such true English hearts and zealous affection towards the general weal of our Mother Country as no member of either House will scruple to deny themselves, and their own private interests, for the public good, nor account it to be a dishonour done to them, whatever the Parliament shall resolve upon in this weighty matter" (Поэтому, отказавшись от поисков виноватых, давайте сосредоточимся на способах исправления ошибок. И я надеюсь, что наш патриотизм и ревностная привязанность к общему благу нашей Родины позволят всем членам обеих палат забыть о своих личных интересах ради общественного блага, и не посчитать любое решение парламента по этому важному вопросу бесчестным для себя).
Где-то за пару недель до битвы Генри Вейн Младший, политик-парламентарист, приезжал переговорить с лидерами парламентской армии под Йорком. Парламент хотел бы яркой победы над королем, но командующие - Фэрфакс, Левен и Манчестер - отреагировали на его требования без энтузиазма. По сути, победа парламента над монархией им была не интересна, они хотели просто как следует взгреть короля Чарли, чтобы тот меньше воображал себя самодержцем. Англию, в которой будет править парламент, они себе не то что не могли, а не хотели представить. Кромвеля никто, конечно, не спрашивал, а напрасно. Кромвель Вейна понимал, хотя и считал этого республиканца опасным типом (и в будущем они действительно станут серьезными врагами). Понимал в том смысле, что Англии нужно что-то отличное от привычного, хотя вряд ли на тот момент у Кромвеля были какие-то ясные планы или политическая программа. Он, человек войны, также считал, что стремление победить врага должно быть чистым стремлением победить врага, а не политическими пятнашками, в которых у каждого участника в рукаве имеется своя стратегия.
Бедняга Генри Вейн Младший был слишком республиканцем, чтобы сработаться с диктатурой Кромвеля, и по той же причине слишком опасен для реставрированного монарха Чарльза II, который исключил Вейна из всех списков о помиловании, что привело этого излишне деятельного идеалиста на плаху
Таким образом, Кромвель к своим командирам относился крайне критически, считая их монархистами, заблудившимися в чужой лагерь. Был и вопрос веры, конечно. Левен был ультра-пресвитерианцем, пуританином, как и прочие шотландцы. Парламент, скрепя сердце, принял пуританизм и для Англии, но это была вынужденная плата за союз с Шотландией. По сути же большинство знати, сидевшей в парламенте, были такими же умеренными пресвитерианцами как Манчестер. Тем не менее английская церковь быстро перестраивалась под новую догму, что оскорбляло Кромвеля как христианина и, чего уж там, как англичанина. Божья милость, выдающаяся строго по лимитам, устанавливаемым церковниками и политиками? Новый Уильям Лод с его епископальными реформами, только уже на шотландский лад? Вернувшийся на трон Чарльз, со слегка подстриженными крыльями но с той же повадкой? Спасибо, нет.
Тем не менее Кромвель был в подчинении у графа Манчестера, а тот, как и прочие генералы, и пальцем не пошевелил для того, чтобы как-то использовать победу при Марстон Мур против короля. Особенно Кромвель злобился на Манчестера, конечно.
Между ними уже существовало предубеждение, потому что они были знакомы с детства, причем нынешний граф Манчестер, Эдвард Монтегю, всегда считал, что Кромвель многим обязан его отцу, и отплатил тому черной неблагодарностью. Они и ругались в первые годы заседания Долгого парламента. Но по характеру Монтегю был человеком довольно спокойным и мягким, поэтому когда судьба свела их в армии, он охотно шел навстречу "как бы не чужому" Кромвелю. Пока не увидел результат своей уступчивости. Фанатизм Кромвеля он явно списывал, по привычке, на горячность и склочность характера своего старого знакомца. Тем более что религиозных убеждений вышеупомянутого никто и не знал. Явно не католик, и ладно. Но Манчестер обнаружил, что под начало Кромвеля стеклись оголтелые фанатики всех мастей, совершенно несовместимых друг с другом, которых объединяли лишь железная дисциплина да рвение рвать врага на клочки.
Манчестер пришел в ужас, потому что любой фанатизм отторгался его упорядоченным умом, и фанатики вызывали у него негодование, презрение и отвращение одновременно. И страх, чего уж там. Монтегю не был солдатом по натуре. Он воевал, потому что считал это своим долгом, да это и было долгом - у людей его класса свобода выбора была равна свободе примкнуть к одной из сторон конфликта, не более. В перспективе же Манчестер видел мирный договор с королем, который бы устроил всех главных игроков на поле. После чего сам он смог бы вернуться домой и заняться делами в Кембриджском университете. Покидать свой регион и сферу влияния он просто-напросто отказался, утверждая, что собирал армию, чтобы защищать именно региональные интересы, а не ввязываться в гражданскую войну. Кромвель психовал, и жаловался на начальство в письмах к родственникам.
Не будет преувеличением сказать, что победа при Марстон Мур была безнадежна слита. Командиры парламентаристов копались каждый со своими малозначительными баталиями, и Эссекс ухитрился практически потерять свою армию в битве при Лоствизиэл. Вообще-то не лучше дело обстояло и у роялистов. Несколько побед они одержали, но их эти победы отчего-то не вдохновили. И в битву при Ньюбери (это была уже вторая) они скорее угодили - просто шли помочь очередному манору и ждали подхода армии принца Руперта. Зато со стороны парламентаристов Вторая битва при Ньюбери была первым их стратегическим планом. Знающие люди пишут, что сам план был дерзким и гениальным, но был полностью слит руководством армии.
В общем, нужно хотя бы в общих чертах представлять себе местность. В миле ниже Ньюбери река Ламборн впадает в реку Кеннет, и вот в вилке между двумя реками и расположилась армия роялистов. Опиралась она на три точки: Доннингтон Кастл на севере, манор Шо Хаус на востоке, и деревню Спин на западе. С юга была река Кеннет.
Единственным слабым местом позиции была эта паршивая речушка Ламборн, разделяющая роялистов в районе Спина. Тут стоял принц Мориц, и парламентаристы спланировали атаковать фланг принца в Спине, когда граф Манчестер одновременно ударит по Шо Хаус, потому что их с Доннингтон Кастл от принца отделял непосредственно Ньюбери. Так что поутру 26 октября Кромвель, Скиппон, Уоллер и Балфур прокрались на свои позиции, пока Манчестер отвлекал центр роялистов. Надо сказать, что король маневр разгадал ещё до того, как тот случился, и послал известие Морицу. Тем не менее, принц блестяще прохлопал и свою артиллерию, и свою позицию в Спине. И тут наступил момент не менее блестяще слить всё для графа Манчестера, который сидел на своей позиции как вросший, когда роялисты сняли часть войск, чтобы спасти шкуру принца, и успели в последний момент это сделать. Манчестер сдвинулся только после заката, а учитывая, что луна была в первой четверти, а небо облачным, битва закончилась как бы сама по себе из-за темноты. Король спокойно ушел к Оксфорду, встретился с Рупертом, замок Доннингтон был занял Манчестером и тут же освобожден королем, и потом Манчестер перестал воевать вообще. Как, впрочем, и Кромвель, которому, похоже, надоело таскать каштаны из огня для генералов, считающих его тупицей.
А тупицей Кромвель не был. Ещё в сентябре, когда они с Манчестером были в Лондоне, в парламенте, он понял, что на самом деле парламент в целом не хочет менять ничего - ни государственного устройства, ни даже церкви. Парламент просто хотел власти и над поролем. и над церковью. В момент откровения Манчестер сказал ему: "Даже если мы разобьем короля 99 раз, он все равно останется королем, и за ним придут его потомки. Но если король один раз разобьет нас, то нас просто перевешают, а наши потомки станут рабами". Да, им всем было что терять, и они не были к этому готовы.
Кромвель, в ответ на откровение Манчестера, задал ему единственный вопрос: "Тогда зачем мы вообще взялись за оружие?" Вернее, это был не вопрос, потому что ответ Кромвель уже получил, покрутившись среди родни и знакомых, сидевших в Лондоне, когда на полях Англии умирали англичане. И ответ этот его не устроил. Сам-то Кромвель хотел перемен во всём, и даже знал, как их добиться и в каком порядке. Но при этом он чувствовал, что на данный момент в войне надо ставить точку, терпение народа истощилось, потому что ситуация затянулась совершенно непозволительно. Точку можно было поставить громкой и окончательной победой, после которой роялисты и король сложили бы оружие, но с нынешней армией и нынешним командованием, этим ополчением старых времен, такую победу одержать было невозможно. Значит, нужен был мир. Временный, короткий, но позволяющий построить армию нового образца, с которой будет можно одержать победу. Идеалист бы воображал, что мир может заставить короля сотрудничать с народными избранниками, но Кромвель был прагматиком, а не идеалистом, причем хорошо и лично знал главных участников конфликта.
Конец года был полон некрасивых нападок Кромвеля на Манчестера и Манчестера на Кромвеля в парламентских дебатах, которые завершились речью Кромвеля 9 декабря 1644 года:
It is now the time to speak, or forever hold the tongue. The important occasion now is no less than to save a nation out of a bleeding, nay almost dying, condition, which the long continuance of the War hath already brought it into, so that without a more speedy, vigorous, and effectual prosecution of the war – casting off all lingering proceedings, like those of soldiers of fortune beyond sea, to spin out a war – we shall make the kingdom weary of us, and hate the name of Parliament. (Настало время высказаться или замолчать навсегда. Сейчас самое важное дело – спасти нацию от кровопролитного, почти предсмертного состояния, в которое её ввергла долгая война. И без быстрого, энергичного и действенного ведения войны – отказа от всех затяжных мер, знакомых нам по действиям наемников за морем, когда они хотят, чтобы война продолжалась, – мы отвратим королевство от нас, и заставим его возненавидеть само слово «парламент»).
For what do the enemy say? Nay, what do many say that were friends at the beginning of the Parliament? Even this – that the Members of both Houses have got great places and commands, and the sword into their hands; and, what by interest in the Parliament, what by power in the Army, will perpetually continue themselves in grandeur, and not permit the War speedily to end, lest their own power should determine with it. This that I speak here to our own faces is but what others do utter abroad behind our backs. I am far from reflecting on any. I know the worth of those commanders, members of both Houses, who are yet in power. (Ибо что говорят враги? Нет, что говорят многие из тех, кто был нашими друзьями в начале этого парламента? Да то, что члены обеих палат получили высокие посты и командование, а также меч в свои руки; и что благодаря своим связям в парламенте, благодаря своей власти в армии, они будут вечно сохранять своё величие, и не позволят войне быстро закончиться, дабы их собственная власть не закончилась тоже. То, что я говорю здесь, всем нам в лицо – это лишь то, что другие говорят за нашей спиной. Я ни на кого не указываю пальцем. Я знаю цену тем командирам, членам обеих палат, которые всё ещё у власти).
But, if I may speak my conscience without reflection upon any, I do conceive if the Army be not put into another method, and the War more vigorously prosecuted, the people can bear the War no longer, and will enforce you to a dishonourable peace. But this I would recommend to your prudence – not to insist upon any complaint or oversight of any Commander-in-Chief upon any occasion whatsoever; for as I must acknowledge myself guilty of oversight, so I know they can rarely be avoided in military matters. (Но, если позволите мне честно высказаться, не осуждая никого, то я убежден, что если армия не будет переориентирована, и война не будет вестись более энергично, народ ее не вынесет, и принудит вас к позорному миру. Но я рекомендую вам сохранять благоразумие, и не сосредотачиваться ни на каких жалобах или упущениях со стороны какого угодно главнокомандующего, ни при каких обстоятельствах; ибо, повинный и сам в упущениях, я знаю, что в военных делах их редко можно избежать).
Therefore, waiving a strict inquiry into the causes of these things, let us apply ourselves to the remedy, which is most necessary. And I hope we have such true English hearts and zealous affection towards the general weal of our Mother Country as no member of either House will scruple to deny themselves, and their own private interests, for the public good, nor account it to be a dishonour done to them, whatever the Parliament shall resolve upon in this weighty matter" (Поэтому, отказавшись от поисков виноватых, давайте сосредоточимся на способах исправления ошибок. И я надеюсь, что наш патриотизм и ревностная привязанность к общему благу нашей Родины позволят всем членам обеих палат забыть о своих личных интересах ради общественного блага, и не посчитать любое решение парламента по этому важному вопросу бесчестным для себя).
![[community profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/community.png){kind=small}