Генри III - 17: король пробует силы
Apr. 7th, 2023 12:47 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mirrinminttuВ начале 1227 года брату Генри III, Ричарду Корнуэльскому, исполнилось 18 лет. К этому возрасту у него за плечами были два года политики и довольно успешных военных кампаний. Поэтому, когда Бланка Кастильская сделала свой ход, обручив Луи IX с девочкой из клана Лузиньянов, Ричард понял, что время, когда ещё что-то можно сделать, прежде чем против него выступят объединенные силы, исчисляется буквально днями – и успел заключить с французами перемирие на год. Таким образом, его усилия на континенте не пропали даром.
Единственное внятное изображение Ричарда Корнуэльского от 1260 года, в соборе Мейссена. Единого мнения о том, кого именно изображает эта статуя, нет, но достаточно понятно, кого она не изображает ( не предшественник, Вильгельм Голландский, не противник, Альфонсо Кастильский, и совершенно точно не Оттон I, у которого было другое телосложение)
Генри III, тем не менее, никакого перемирия отнюдь не хотел, и решил наказать брата за своеволие, отобрав у него какое-то поместье, которое всегда было частью владений графов Корнуолла. Жест абсолютно дурацкий и даже опасный, потому что оба брата были в возрасте, когда желание одного показать, кто в доме хозяин, может сделать другого непримиримым врагом. Тем более, что Ричард был прав – у него заканчивались и деньги, и ресурсы, так что заключенный им мир был спасением для англичан, причем заключен этот мир был единственно благодаря военной репутации Ричарда, которого во Франции опасались.
К счастью обоих, ещё жива была старая гвардия, так что уже через месяц братья встретились в Нортхемптоне, где Уильям Маршалл-младший и Ранульф де Блондевиль выразили свою обеспокоенность ситуацией, и братья примирились, и даже отпраздновали в том году Рождество вместе, в Йорке. В принципе, тот факт, что Генри помирился с Ричардом только при помощи этих лордов, выглядит достаточно странно. Ранульф, конечно, пользовался всеми возможными благами и льготами своего положения практически до самой смерти (и не просто так – в том же 1227 году он продавил точку зрения короны в дискуссиях по Лесной Хартии), но вот с Маршаллом-младшим король, похоже, так никогда и не нашел общего языка. Проще говоря, не любил он его по какой-то причине. То ли за то, что изначально этот Маршалл был за принца Луи, то ли просто из-за того, что он был Маршалл. В конце концов, старый Маршалл был в памяти короля фигурой настолько мощной и доминирующей, что он мог подозревать и сына в мечтах стать фигурой не менее доминирующей.
В любом случае, бароны королевства настолько растрогались над фактом, что Генри III, в отличие от отца, мог идти на уступки своим подданным, что невольно закрадывается подозрение, а не была ли бессмысленная ссора братьев изначально задуманным фарсом, имевшим целью именно такую реакцию? В конце концов, в 1227 году баронов уже огорошили королевским своеволием, надо было и им потрафить. Тем более, что король остался достаточно недоволен про-конституционными выступлениями архиепископа Кентерберийского, чтобы слегка отомстить тому, придравшись к некоторым неточностям в правах архиепископальной епархии, что внесло разлад в их личные отношения. Впрочем, Лэнгтон, к своему счастью, догадался умереть в 1228 году, не успев разругаться и с этим королем.
А ещё в апреле 1228 года Святейший престол подтвердил, наконец, совершеннолетие Генри III. На самом деле это должен был сделать ещё папа Гонориус III, но не успел – умер, а у его преемника не нашлось, видимо, времени, хотя это время нашлось как минимум в начале года для отмены и категорического запрещения рыцарских турниров. Причем, церковь-то выступала против турниров испокон веков, потому что на турнирах гибли добрые христиане во славу собственной гордыни, а не ради какого-нибудь славного дела во славу Христову. Но только Григорий IX додумался наделить епископов правами и даже обязанностями отлучать от церкви каждого, принявшего в турнире участие. И если остальные европейские правители могли отмахнуться и от распоряжения, и от моралей вредного старца, то Англия позволить себе такого не могла – папа Римский был оверлордом страны.
Генри III, впрочем, интереса к турнирам и не имел, что выглядит довольно странным для сына короля Джона и отца Эдварда I, людей более чем воинственных ещё и персонально, а не просто государственно. Природа на Генри в этом смысле отдохнула, вылепив из него гуманитария – книжника и строителя. Или решила дать немного передохнуть Англии, что осталось неудачной попыткой. Первая часть тринадцатого века была неподходящим временем для короля-гуманитария. Да и вторая тоже. И если подумать и вспомнить гуманитария Генри VI, то никакое время не бывает хорошим для правителей-пацифистов, живущих в отдельной от прочих смертных реальности.
Кое-что о реальности Генри III понимать всё-таки учили. Летом 1228 года он послал Григорию IX письмо с жалостной просьбой перенести останки своего батюшки в аббатство Бьюли, которое тот основал. Но в связи с тем, что король Джон умер скоропостижно и в походе, его захоронили всё-таки в Вустерском кафедрале. Судя по тому, что перенос не состоялся, Григорию IX Генри отказал, и практически единственной причиной такого отказа могло быть опасение, что Джон остался в памяти ещё живущего поколения баронов настолько спорной фигурой, что многие охотнее видели бы его в болоте, а не в каменном саркофаге посреди знаменитого собора. Но нет худа без добра: от Бьюли после роспуска монастырей остались одни развалины, а Вустерский кафедрал красуется на своем месте, и саркофаг короля Джона по-прежнему занимает в нем центральное место.
Первым зарегистрированным делом официально совершеннолетнего Генри III стало письмо Фридриху II о необходимости примирения с папой, дабы враги Христовы не радовались их разладу. Это было уже второе его письмо на эту тему, и кто его знает, писал он всерьез, надеясь помочь покончить с серьезнейшей проблемой христианского мира, или чувствовал своим долгом писать о христианских ценностях, являясь прямым вассалом папы Римского, или просто хотел, чтобы эти двое уже, наконец, помирились, и Григорий IX мог отвлечься на что-то другое. Например, на интересы Генри во Франции, откуда бароны Нормандии и Пуату обратились к нему в районе Рождества 1228 года с просьбой выкинуть французских чиновников с законных земель Ангевинов. Ричард Корнуэльский, конечно, оставил в договоре о перемирии с французами Нормандию и Пуату в руках англичан, но формально, потому что французы успели там угнездиться ещё во времена Луи VIII, а сам Ричард успел лишь успешно повоевать в Гаскони. Так что теперь, чтобы не оттолкнуть баронов, обратившихся к нему с письмом, Генри III решил начать вторжение в Нормандию.
И тут начались проблемы с Кентербери. Вернее, после смерти Стивена Лэнгтона они начались сначала для Кентербери. Монахи на должность архиепископа выдвинули из своих рядов Уолтера д’Эйншема. В общем-то, имели право, но для светских властей назначения высших церковных чинов никогда не были внутренним делом церкви, они считали это делом сугубо административным. Поэтому Генри III отказался санкционировать выбор монахов, и опротестовал его через Григория IX, выдвинув своего собственного кандидата – умницу и книжника, писателя и педагога Ричарда ле Гранта, и сопроводив этот выбор обещанием платить в папскую казну десятину со всей недвижимости в Англии на финансирование войны Святейшего престола и императором Фридрихом II. От подобного подкупа папа отказаться просто не мог, и не отказался.
Конечно, кандидатуру ле Гранта поддерживали многие епископы, потому что сравнить эрудицию ученого-интеллектуала и рядового монаха было совершенно невозможно. Тем более что вопрос о методе выбора прелатов всегда был вопросом непростым и раскалывающим духовенство. Вопрос стоял, в принципе, о том, что монашеские общины считали участие епископов в светском управлении и органах власти несовместимым с обязанностями духовных пастырей. Собственно, они хотели оторвать духовный мир от светского, чтобы усилить его моральную чистоту и независимость в глазах паствы. Среди епископов эта идея популярной никогда не была, ведь они знали, что именно участие в органах власти помогает церкви сохранять и оберегать определенную автономность. Что и докажет в недалеком будущем ле Грант, ругаясь с королем по нескольким важным для Кентербери вопросам.
Не слишком популярным и даже опасным в глазах лордов светских и духовных стал ход короля в духе его незабвенного батюшки. Случилось так, что епископ Солсбери, Ричард Пор, перевелся в мае 1229 года на должность принца-епископа Дарема. Причиной для этого стала и важность поста, и зашедшие в тупик раздоры между епископом, приором монастыря и капитулом собора. Дело в том, что Ричард Пор был не просто епископом, а епископом, который был очень тесно вовлечен в управление королевством вместе с Хью де Бургом, Стивеном Лэнгтоном и Жоселином, епископом Веллса. Можно даже сказать, что Ричард Пор и Жоселин Велсский были именно администраторами в правительстве – оба решали многие легальные спорные вопросы, работали над правилами, исключающими подобные разногласия в будущем, и выстраивали практически с нуля финансовое управление королевством. При подобной нагрузке вряд ли у них оставалось время на посещение своих епархий и управление ими.
Разумеется, когда Пор переводился в Дарем, он назначил себе преемника в Солсбери, Роберта де Бингема. Интересности начались после этого. Пор оставил свой пост в Солсбери в мае, а капитул собрался для утверждения Бингема только в сентябре – потому что так повелел король. После этого, выбор капитула должен был утвердить король, но Генри III перенаправил это утверждение папе Григорию, потому что престол архиепископа Кентербери был на тот момент ещё вакантным, а именно архиепископ Кентербери, первый прелат королевства, должен был, по мнению короля, этот выбор утвердить. Сделать это сольно король, по его словам, не решался, не чувствуя себя в таком вопросе достаточно компетентным. В общем, вся эта канцелярщина длилась многие месяцы, и все эти месяцы доходы от остававшихся вакантными должностей епископа и архиепископа лились в королевские сундуки, дабы профинансировать потом военную кампанию во Франции.
Именно такими формально легальными трюками в пользу казны был знаменит король Джон, ухитрявшийся держать должности вакантными ну очень подолгу. Впрочем, и Ричард Пор, и Жоселин Веллский были прелатами ещё при этом короле, а Жоселин даже был советником Джона, так что идея о том, как его величество может беспроблемно увеличить военный бюджет, не нагружая своих подданных, вполне могла принадлежать им. Тем более, что прямым королевским произволом происходившее не было. И с кого молодой король должен был брать пример, как не с явно горячо любимого им отца, о котором он узнавал всё больше от людей, служивших Джону и враждовавших с Джоном?
Таким нейросеть увидела короля Джона, и, за исключением прически, так он вполне мог выглядеть, потому что, благодаря изображению на надгробье, здесь учтена даже частичная атрофия левого века короля (которую унаследовал и Генри III), придававшая ему особенно хитрый вид
Единственное внятное изображение Ричарда Корнуэльского от 1260 года, в соборе Мейссена. Единого мнения о том, кого именно изображает эта статуя, нет, но достаточно понятно, кого она не изображает ( не предшественник, Вильгельм Голландский, не противник, Альфонсо Кастильский, и совершенно точно не Оттон I, у которого было другое телосложение)
Генри III, тем не менее, никакого перемирия отнюдь не хотел, и решил наказать брата за своеволие, отобрав у него какое-то поместье, которое всегда было частью владений графов Корнуолла. Жест абсолютно дурацкий и даже опасный, потому что оба брата были в возрасте, когда желание одного показать, кто в доме хозяин, может сделать другого непримиримым врагом. Тем более, что Ричард был прав – у него заканчивались и деньги, и ресурсы, так что заключенный им мир был спасением для англичан, причем заключен этот мир был единственно благодаря военной репутации Ричарда, которого во Франции опасались.
К счастью обоих, ещё жива была старая гвардия, так что уже через месяц братья встретились в Нортхемптоне, где Уильям Маршалл-младший и Ранульф де Блондевиль выразили свою обеспокоенность ситуацией, и братья примирились, и даже отпраздновали в том году Рождество вместе, в Йорке. В принципе, тот факт, что Генри помирился с Ричардом только при помощи этих лордов, выглядит достаточно странно. Ранульф, конечно, пользовался всеми возможными благами и льготами своего положения практически до самой смерти (и не просто так – в том же 1227 году он продавил точку зрения короны в дискуссиях по Лесной Хартии), но вот с Маршаллом-младшим король, похоже, так никогда и не нашел общего языка. Проще говоря, не любил он его по какой-то причине. То ли за то, что изначально этот Маршалл был за принца Луи, то ли просто из-за того, что он был Маршалл. В конце концов, старый Маршалл был в памяти короля фигурой настолько мощной и доминирующей, что он мог подозревать и сына в мечтах стать фигурой не менее доминирующей.
В любом случае, бароны королевства настолько растрогались над фактом, что Генри III, в отличие от отца, мог идти на уступки своим подданным, что невольно закрадывается подозрение, а не была ли бессмысленная ссора братьев изначально задуманным фарсом, имевшим целью именно такую реакцию? В конце концов, в 1227 году баронов уже огорошили королевским своеволием, надо было и им потрафить. Тем более, что король остался достаточно недоволен про-конституционными выступлениями архиепископа Кентерберийского, чтобы слегка отомстить тому, придравшись к некоторым неточностям в правах архиепископальной епархии, что внесло разлад в их личные отношения. Впрочем, Лэнгтон, к своему счастью, догадался умереть в 1228 году, не успев разругаться и с этим королем.
А ещё в апреле 1228 года Святейший престол подтвердил, наконец, совершеннолетие Генри III. На самом деле это должен был сделать ещё папа Гонориус III, но не успел – умер, а у его преемника не нашлось, видимо, времени, хотя это время нашлось как минимум в начале года для отмены и категорического запрещения рыцарских турниров. Причем, церковь-то выступала против турниров испокон веков, потому что на турнирах гибли добрые христиане во славу собственной гордыни, а не ради какого-нибудь славного дела во славу Христову. Но только Григорий IX додумался наделить епископов правами и даже обязанностями отлучать от церкви каждого, принявшего в турнире участие. И если остальные европейские правители могли отмахнуться и от распоряжения, и от моралей вредного старца, то Англия позволить себе такого не могла – папа Римский был оверлордом страны.
Генри III, впрочем, интереса к турнирам и не имел, что выглядит довольно странным для сына короля Джона и отца Эдварда I, людей более чем воинственных ещё и персонально, а не просто государственно. Природа на Генри в этом смысле отдохнула, вылепив из него гуманитария – книжника и строителя. Или решила дать немного передохнуть Англии, что осталось неудачной попыткой. Первая часть тринадцатого века была неподходящим временем для короля-гуманитария. Да и вторая тоже. И если подумать и вспомнить гуманитария Генри VI, то никакое время не бывает хорошим для правителей-пацифистов, живущих в отдельной от прочих смертных реальности.
Кое-что о реальности Генри III понимать всё-таки учили. Летом 1228 года он послал Григорию IX письмо с жалостной просьбой перенести останки своего батюшки в аббатство Бьюли, которое тот основал. Но в связи с тем, что король Джон умер скоропостижно и в походе, его захоронили всё-таки в Вустерском кафедрале. Судя по тому, что перенос не состоялся, Григорию IX Генри отказал, и практически единственной причиной такого отказа могло быть опасение, что Джон остался в памяти ещё живущего поколения баронов настолько спорной фигурой, что многие охотнее видели бы его в болоте, а не в каменном саркофаге посреди знаменитого собора. Но нет худа без добра: от Бьюли после роспуска монастырей остались одни развалины, а Вустерский кафедрал красуется на своем месте, и саркофаг короля Джона по-прежнему занимает в нем центральное место.
Первым зарегистрированным делом официально совершеннолетнего Генри III стало письмо Фридриху II о необходимости примирения с папой, дабы враги Христовы не радовались их разладу. Это было уже второе его письмо на эту тему, и кто его знает, писал он всерьез, надеясь помочь покончить с серьезнейшей проблемой христианского мира, или чувствовал своим долгом писать о христианских ценностях, являясь прямым вассалом папы Римского, или просто хотел, чтобы эти двое уже, наконец, помирились, и Григорий IX мог отвлечься на что-то другое. Например, на интересы Генри во Франции, откуда бароны Нормандии и Пуату обратились к нему в районе Рождества 1228 года с просьбой выкинуть французских чиновников с законных земель Ангевинов. Ричард Корнуэльский, конечно, оставил в договоре о перемирии с французами Нормандию и Пуату в руках англичан, но формально, потому что французы успели там угнездиться ещё во времена Луи VIII, а сам Ричард успел лишь успешно повоевать в Гаскони. Так что теперь, чтобы не оттолкнуть баронов, обратившихся к нему с письмом, Генри III решил начать вторжение в Нормандию.
И тут начались проблемы с Кентербери. Вернее, после смерти Стивена Лэнгтона они начались сначала для Кентербери. Монахи на должность архиепископа выдвинули из своих рядов Уолтера д’Эйншема. В общем-то, имели право, но для светских властей назначения высших церковных чинов никогда не были внутренним делом церкви, они считали это делом сугубо административным. Поэтому Генри III отказался санкционировать выбор монахов, и опротестовал его через Григория IX, выдвинув своего собственного кандидата – умницу и книжника, писателя и педагога Ричарда ле Гранта, и сопроводив этот выбор обещанием платить в папскую казну десятину со всей недвижимости в Англии на финансирование войны Святейшего престола и императором Фридрихом II. От подобного подкупа папа отказаться просто не мог, и не отказался.
Конечно, кандидатуру ле Гранта поддерживали многие епископы, потому что сравнить эрудицию ученого-интеллектуала и рядового монаха было совершенно невозможно. Тем более что вопрос о методе выбора прелатов всегда был вопросом непростым и раскалывающим духовенство. Вопрос стоял, в принципе, о том, что монашеские общины считали участие епископов в светском управлении и органах власти несовместимым с обязанностями духовных пастырей. Собственно, они хотели оторвать духовный мир от светского, чтобы усилить его моральную чистоту и независимость в глазах паствы. Среди епископов эта идея популярной никогда не была, ведь они знали, что именно участие в органах власти помогает церкви сохранять и оберегать определенную автономность. Что и докажет в недалеком будущем ле Грант, ругаясь с королем по нескольким важным для Кентербери вопросам.
Не слишком популярным и даже опасным в глазах лордов светских и духовных стал ход короля в духе его незабвенного батюшки. Случилось так, что епископ Солсбери, Ричард Пор, перевелся в мае 1229 года на должность принца-епископа Дарема. Причиной для этого стала и важность поста, и зашедшие в тупик раздоры между епископом, приором монастыря и капитулом собора. Дело в том, что Ричард Пор был не просто епископом, а епископом, который был очень тесно вовлечен в управление королевством вместе с Хью де Бургом, Стивеном Лэнгтоном и Жоселином, епископом Веллса. Можно даже сказать, что Ричард Пор и Жоселин Велсский были именно администраторами в правительстве – оба решали многие легальные спорные вопросы, работали над правилами, исключающими подобные разногласия в будущем, и выстраивали практически с нуля финансовое управление королевством. При подобной нагрузке вряд ли у них оставалось время на посещение своих епархий и управление ими.
Разумеется, когда Пор переводился в Дарем, он назначил себе преемника в Солсбери, Роберта де Бингема. Интересности начались после этого. Пор оставил свой пост в Солсбери в мае, а капитул собрался для утверждения Бингема только в сентябре – потому что так повелел король. После этого, выбор капитула должен был утвердить король, но Генри III перенаправил это утверждение папе Григорию, потому что престол архиепископа Кентербери был на тот момент ещё вакантным, а именно архиепископ Кентербери, первый прелат королевства, должен был, по мнению короля, этот выбор утвердить. Сделать это сольно король, по его словам, не решался, не чувствуя себя в таком вопросе достаточно компетентным. В общем, вся эта канцелярщина длилась многие месяцы, и все эти месяцы доходы от остававшихся вакантными должностей епископа и архиепископа лились в королевские сундуки, дабы профинансировать потом военную кампанию во Франции.
Именно такими формально легальными трюками в пользу казны был знаменит король Джон, ухитрявшийся держать должности вакантными ну очень подолгу. Впрочем, и Ричард Пор, и Жоселин Веллский были прелатами ещё при этом короле, а Жоселин даже был советником Джона, так что идея о том, как его величество может беспроблемно увеличить военный бюджет, не нагружая своих подданных, вполне могла принадлежать им. Тем более, что прямым королевским произволом происходившее не было. И с кого молодой король должен был брать пример, как не с явно горячо любимого им отца, о котором он узнавал всё больше от людей, служивших Джону и враждовавших с Джоном?
Таким нейросеть увидела короля Джона, и, за исключением прически, так он вполне мог выглядеть, потому что, благодаря изображению на надгробье, здесь учтена даже частичная атрофия левого века короля (которую унаследовал и Генри III), придававшая ему особенно хитрый вид![[community profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/community.png){kind=small}