mirrinminttu | Джон и Ричард

Принц Джон вернулся в Англию где-то в самом конце января – начале февраля 1193 года. В уверенности, что его брат погиб или навсегда сгинул, схваченный по пути домой одним из нажитых им врагов. Теперь перед Джоном встала задача взять то, что было ему обещано многократно. И в 1191 году, когда англичане выпнули прочь де Лонгчампа, и в 1192 году, когда пэры и сэры Англии, и даже Алиенора Аквитанская – все поклялись в том, что Джон станет королем, если Ричард умрет.

братья

Совсем уж наивным Джон не был, невзирая на явную тенденцию верить букве заключенных договоров и принесенных клятв, которая была свойственна ему до 1194 года. Он понимал, что если он появится просто с текстом заключенного договора и заявлением, что Ричард умер, последствия для него могут быть самые неожиданные, вплоть до обвинения в государственной измене и заключения.

Поэтому он вернулся из Франции с некоторым числом наемников, и, очевидно, по дороге где-то пересекся с вождями Уэллса, потому что в его небольшом войске были уэльсцы. Этими силами, верными лично ему и никак не связанными с английской политикой и сложным переплетением выгод, симпатий, антипатий, должностных обязанностей и вассальных зависимостей, Джон укрепил свои замки Виндзор и Валлингфорд. И только после этого отправился к правительству со своими требованиями.

Как он и ожидал, правительство не встретило его с распростертыми объятиями. По сути дела, правительство просто должно было верить в то, что Ричард жив, потому что к концу 1192 – началу 1193 года в администрации страны если и не царил полный хаос, то положение было в любом смысле далеким от норм хорошего управления.

Одной из осей напряжения были отношения между Джеффри Плантагенетом, архиепископом Йоркским, и Хью де Пьюйсетом, епископом Дарема и одним из назначенных еще Ричардом юстициариев. Возможно, назначение епископа Хью юстициарием не было разумным действием, как указывали авторы хроник тех лет, но Хью де Пьюйсет был в состоянии заплатить Ричарду, как заплатил и де Лонгчамп. Сначала Хью купил себе должность шерифа Нортумбрии, а потом «купил» и всё графство Нортумбрия – деньги у него были, даже такая астрономическая сумма как 3000 фунтов. Потому что де Пьюйсет, норманн и лорд из Северной Франции, был достаточно близким родственником королей. Точнее, его дедушкой по материнской линии (через Аделу) был сам Вильгельм Завоеватель. Разумеется, амбиции и чувство собственного величия у него были соответственные.

С де Лонгчампом епископ Хью рассорился практически сразу после того, как Ричард отчалил от берегов туманного Альбиона. Рассорились юстициарии так плотно, что король прислал с континента оригинальное распоряжение: де Пьюйсет отвечает за Англию от реки Хамбер к северу, а де Лонгчамп – к югу. Мера не помогла, и де Лонгчамп своего соперника с должности практически выжил. Просто арестовал, обвинив в превышении полномочий. Потом выпустил, но взял заложником одного из сыновей де Пьюйсета и отобрал у епископа Хью всё, на что только смог наложить руку.

Так что кампания против Лонгчампа, предпринятая принцем Джоном и присланным Ричардом де Контесизом, стала для де Пьюйсета просто манной небесной. Его враг был изгнан, а он снова на вершине власти. Не меньшей манной действия де Контесиза с Джоном стали и для Джеффри Плантагенета, которого энергичные действия принца скорее всего спасли от смерти.
Хотелось бы сказать «и стали они жить-поживать», но эти норманны ухитрялись расскандалиться по любому поводу.

Лонгчамп еще тайком пробирался в Дувр, а Джеффри Плантагенет еще не занял свой архиепископский трон, как уже обвинил де Пьюйсета в том, что тот слишком уж свободно распоряжается с доходами от йоркской епархии. Джеффри вызвал Хью держать ответ перед синодом, но тот на синод не явился, а отправил жалобу папе в Рим. На Джеффри. За это в декабре 1191 года Джеффри отлучил Хью от церкви. Я уже говорила, что в те времена отлучения летали туда и сюда как стая перепуганных ворон?

В марте 1192 года в дело вмешалась прибывшая в Англию месяцем раньше Алиенора. Очевидно, Джеффри, никогда не ходивший у нее в любимчиках, обозлился еще больше, особенно тогда, когда де Пьюйсет потребовал признать публично, что отлучение было наложено неправильно. В общем, снова была послана жалоба в Рим. Рим подтвердил, что епископ Дарема должен подчиниться архиепископу Йорка, и в октябрю 1192 года дело было кое-как решено. Но тут пропал Ричард, и все снова смешалось в королевстве английском.

В этой атмосфере взаимных претензий появление Джона, самочинно заключившего договор с Филиппом Французским и требовавшим признания себя королем, стало желанным фактором, который смог объединить всех врагов. Де Контесиз, старавшийся держаться от английских склок в стороне, вспомнил, что управление страной возложено, вообще-то, на него, и созвал в конце февраля 1193 года пэров и сэров королевства в Оксфорд. Очевидно, именно там Джон изложил свои требования, и услышал в ответ обвинения в попытках узурпации и дружную клятву присутствующих в верности Ричарду.

Надо сказать, что сэры и пэры были совершенно правы. Пока доказательств смерти Ричарда не было, но были слухи о том, что он вполне жив и даже в относительной безопасности. Слухи эти, очевидно, были переданы именно из канцелярии Филиппа Французского: сын епископа Дарема, Хью, служил у Филиппа Французского, в какой-то момент даже канцлером, хотя не могу сказать, когда именно. И чего стоило епископу продвинуть на такой пост своего бастарда – понятно. У Хью де Пьюйсета были приличные связи в ближнем кругу короля Франции, что не удивляет, если помнить о его происхождении. То есть, собрание в Оксфорде имело основательную уверенность в том, что Ричард жив, хотя, по-видимому, никто еще не знал, до конца марта, где он находится и получит ли он свободу.

Более того, каким бы ни был король, оскорбление, ему нанесенное – это оскорбление национальной гордости, чести нации. А уж если речь идет о короле-крестоносце… Даже если у Джона была сильная поддержка, никто не посмел высказать ее вслух. И бедный принц, среагировавший слишком энергично, оказался в роли национального пугала. Оскорбленный в лучших чувствах, раздосадованный и, пожалуй, изрядно напуганный, он удалился в укрепленный Виндзор.

Март и апрель прошли ни шатко, ни валко. Норгейт пишет, что в марте Филипп хотел предпринять попытку десанта в Англию, но нашел побережье хорошо укрепленным. Кроме Норгейт, никто о десанте не упоминает. Уэльсцы, которых Джон разместил в Виндзоре, пограбили местность между крепостью и Кингстоном. А де Контесиз приказал осадить замки принца Джона. Тикхилл осаждали в трогательном согласии де Пьюйсет и Джеффри Плантагенет. Наверное, они считали свои действия правильными, или просто действовали по приказу, которого не могли ослушаться. Ведь где-то за их спинами маячила неутомимая старушка Алиенора. Вот, собственно, и весь «бунт принца Джона» той весной.

Точку в патовой ситуации поставил не кто иной, как человек, поставивший точку в Третьем крестовом: епископ Салсбери, Хьюберт Валтер. Он прибыл прямо из Германии, имел там встречу с королем, и, похоже, получил довольно четкие инструкции. Ситуацию с осадой замков Джона он разрулил так, чтобы каждой стороне удалось сохранить лицо. Джону были оставлены Тикхилл и Ноттингем, а Виндзор и Валлинфорд и Пик отдали изначально жаждавшей их Алиеноре – с условием, что та вернет их Джону, если Ричард не появится в Англии… до конца сентября. Норгейт не уточняет, сентября какого года, но совпадение уж слишком велико для того, чтобы быть совпадением. Речь, думаю, шла именно о сентябре 1194 года, потому что предположить, что заключить с Генри Германским договор о сумме выкупа и собрать эту сумму за оставшиеся четыре месяца, было бы нереально.

Хьюбет Валтер своими действиями признал то, что упорно не хотела признать Алиенора: Джон стал в Англии фактической силой, без помощи которой выручить Ричарда было бы весьма проблематично.